Дмитрий Совесть – Третий план (страница 3)

– Ух, сочувствую, – пробормотал я, искренне содрогнувшись.

– Да не парься, – она махнула рукой, и этот современный жест странно контрастировал с ее архаичной речью и неземной внешностью. – Я уже почти забыла об этом. А ты мне свою историю не расскажешь? Что случилось с тобой?

– Ничего такого. Я проблем из-за внешности не имел. Выглядел точно так же, судя по моему отражению в вашем зеркале. Вышел утром на работу, поскользнулся, ударился головой… очнулся, а я уже тут. Кира думает, что я сюда по ошибке попал. Мне что-то тоже так кажется. Мне бы в Рай, где все богатые, ничего не делают и плавают на яхтах, заедая лобстеров икрой.

Ее лицо мгновенно изменилось. Исчезла легкая снисходительность, взгляд стал жестким, пронзительным. Я увидел, как сжимаются ее идеальные челюсти, как напрягаются мышцы на шее. Было видно, что она сдерживает порыв гнева. Сделав глубокий вдох, ее грудь плавно поднялась.

– Нет, – произнесла она, и ее голос вновь обрел ледяное спокойствие. – Ошибки быть не может. Распределение работает идеально. Скорее уж, ты мне врешь, а там, на земле, был горбатым, прыщавым карликом.

– Да нет, что вы, – саркастично фыркнул я. – Как можно. А как бы мне с этим вашим Богом увидеться? Прямо вот спросить?

– Это невозможно, – отрезала она. – Он общается только с первым жителем поселения. Это непреложный закон. Мы, старосты соседних общин, в условленном месте собираемся, когда расцветает, и получаем указания. Вот завтра я и узнаю, что с тобой делать.

– А что тут расцветает? – уже откровенно ерничал я, чувствуя, как нарастает раздражение. – Солнца-то нет.

В своих мыслях я все больше уверялся, что это бред, порожденный комой. Ну не может этого быть. Людей, недовольных внешностью, – миллионы. Какая-то староста, какие-то боги, которые дают инструкции… Ему что, делать больше нечего? А эта тетка, она должна бегать каждые пять минут гостей встречать – людей в секунду несколько сотен умирает, наверняка среди них есть те, кто рожей не вышел.

– Расцвет тут есть, хоть и нет солнца, – терпеливо, словно ребенку, объяснила Энни. – Каждый день в одно и то же время свет гаснет, потом через определенный промежуток времени снова загорается. Все очень размеренно.

Ну точно, – торжествующе подумал я. – Это больница. Ночью медсестры свет в палате вырубают, а утром включают. Все сходится.

– А что мне делать до того момента? – спросил я, чувствуя себя чуть более уверенно.

– Да что хочешь. Кроме того, что запрещено. А запрещено всего пару вещей: конфликтовать, портить людям настроение, пытаться выбраться из долины, заставлять кого-то делать то, что он не хочет.

– Ну, довольно просто, – пожал я плечами. – Думаю, справлюсь.

– Да, – согласилась она. – И самое главное: нужно три раза в день ходить на общую молитву. Сюда, на эту площадь. Благодарить Бога за дар, данный нам.

– Так мне-то ничего особо и не дали, пока, – не удержался я от колкости.

Женщина снова поменялась в лице. По ее смуглым, идеальным щекам пробежала тень, глаза сузились, выдавая колоссальное внутреннее напряжение. Она снова сделала паузу, заставляя себя успокоиться.

– Сходи-ка, осмотрись, – произнесла она наконец, и в ее голосе снова появились металлические нотки. – Поищи себе пару и свободный дом. Уверена, ты передумаешь и оценишь дары, которые здесь получаешь, просто пока не осознал этого.

Я хотел было еще что-то спросить, например, о том, где здесь туалет или что они едят в этом раю для перфектных тел, но посмотрел на ее каменеющее лицо и передумал. Ладно, – мысленно вздохнул я. – Это наверняка какой-то прикол моего травмированного мозга. Не буду усугублять. Посмотрю, что тут еще есть, а подоставать эту тетю я всегда успею.

Я стоял перед Энни, и её последние слова повисли в воздухе, густом и беззвучном, как и всё в этом месте. Её предложение «посмотреть и найти пару» прозвучало так же абсурдно, как и всё остальное. Я – в помятой футболке и потрёпанных джинсах, среди этих высеченных из мрамора и плоти богов.

Энни, казалось, прочла мои мысли. Её белые, почти фосфоресцирующие брови чуть приподнялись, а в глазах, цвет которых я бы назвал цветом расплавленного золота, мелькнуло что-то среднее между раздражением и снисходительной жалостью. – Не задерживайся, – произнесла она, и её голос, низкий и бархатный, вновь обрёл тот тон непререкаемого авторитета, который, видимо, и позволил ей семьсот лет быть тут главной. – И помни о правилах. Особенно о настроении. Его портить здесь не принято.

Она развернулась и с невероятной, хищной грацией вернулась к своему низкому столику, словно отрешившись от моего присутствия. Её спина была идеальным V-образным треугольником, каждая мышца играла под кожей топлёного молока при малейшем движении. Зрелище было завораживающим и подавляющим одновременно.

Я медленно вышел из её жилища, ощущая на спине тяжесть её взгляда. Кира ждала меня снаружи, прислонившись к глиняной стене. Её поза была воплощением небрежной грации, которую не смогли бы повторить ни одна топ-модель с той, прежней Земли. – Ну что? – спросила она, и её голубые глаза с любопытством изучали моё наверняка растерянное лицо. – Да ничего особенного, – буркнул я, пожимая плечами. Ощущение нереальности происходящего не покидало, а где-то глубоко внутри уже начинало скрести холодное, острое лезвие паники. – Говорит, ошибки быть не может. Говорит, иди ищи себе «пару». Как будто я на дискотеку какую-то пришёл.

Кира мягко рассмеялась, и звук этот снова напомнил мне перезвон хрусталя. – А оно так и есть, в каком-то смысле. Тут многие находят друг друга. Внешность-то теперь не подводит, – она лукаво подмигнула мне, и у меня снова ёкнуло под ложечкой. – Пойдём, я покажу тебе свободные домики. Их немного, но выбор есть.

Мы снова пошли по лабиринту улочек. Я старался не пялиться на местных жителей, но это было невозможно. Они были повсюду. Пары, держащиеся за руки, чьи мускулистые предплечья и изящные пальцы казались отлитыми из бронзы и фарфора. Небольшие группы, что-то оживлённо обсуждавшие беззвучными, но выразительными жестами. Их совершенство начинало действовать угнетающе. Это была конвейерная, обезличенная красота. У них не было изъянов, но не было и индивидуальности, той самой маленькой искорки, которая отличает одного человека от другого. Все они были продуктом одной и той же безупречной фабрики.

– И что вы тут вообще делаете? – не выдержал я, обращаясь к Кире. – Целыми днями любуетесь друг на друга? – Мы живём, – ответила она просто, как о чём-то само собой разумеющемся. – Гуляем, общаемся.

– А есть тут что-нибудь… Ну, не связанное с этим? Книги? Музыка? Интернет, в конце концов?

Кира посмотрела на меня с искренним недоумением, будто я спросил про полёты на драконах. – Зачем? У нас есть всё, что нужно. Друг друга. Наши тела. Наш Рай. Разве этого мало?

Её вопрос повис в беззвучном воздухе. Для неё – очевидно, много. Для меня, человека, чей мир состоял из цифровых потоков информации, железа, пота, утреннего кофе и вечных мыслей о работе, это звучало как описание изощрённой тюрьмы. Рай, оказавшийся фитнес-курортом для самовлюблённых призраков.

Мы вышли к ряду таких же слепленных из глины домиков. Кира показала на один из них. – Этот свободен. Заходи, осмотрись. Внутри всё просто: постель, зеркало, кувшин с водой. Вода всегда холодная и чистая, не знаю почему. Такова воля Бога.

Я зашёл внутрь. Прохлада и тишина обволакивали меня, как саван. Помещение было крошечным. В углу – ложе из шкур, мягких на вид и издающих лёгкий, животный запах. Напротив – огромное, почти во всю стену, зеркало. И больше ничего. Ни тумбочки, ни стула, ни намёка на что-либо, что могло бы занять мозг.

Я подошёл к зеркалу. В нём отразился я – тот самый Александр, который вышел сегодня утром из дома. Тёмные волосы, светло-зелёные глаза, знакомые черты лица, мускулатура, над которой я годами корпел в зале. Но здесь, в этом мире, я выглядел бледной, недоразвитой тенью. Мои плечи казались узкими, бицепсы – мелкими, а пресс – просто тенью того на то, что у этих ребят было высечено с фанатичной точностью. Я чувствовал себя голым уродцем в музее восковых фигур.

– Ну что, как тебе? – раздался с порога голос Киры. Я обернулся. Она стояла в проёме, и серый свет сзади обрисовывал её божественный силуэт, заливая фигуру таинственным сиянием. – Тесно, – честно сказал я. – Привыкнешь. Тело – наш главный храм, а всё остальное – суета, – произнесла она с лёгкой, наигранной пафосностью, словно цитируя кого-то. Наверное, свою Старосту.

Внезапно где-то в отдалении раздался глубокий, бархатистый звук, похожий на удар по гигантскому барабану. Он не нарушил тишину, а скорее встроился в неё, заполнив собой всё пространство, от песка под ногами до серого купола неба.

– А, начинается! – оживилась Кира. – Первая молитва. Пойдём, тебе нужно присутствовать. Это обязательно.

Она протянула руку. Её пальцы снова обхватили моё запястье, прохладные и уверенные. Я позволил ей повести себя, мои мысли путались. Эта обрядность, эти правила… Всё это было слишком странно, слишком сюрреалистично.

Мы вышли на площадь. Она уже наполнялась людьми. Они стекались из всех улочек, молча, плавно, как вода. Их идеальные лица были обращены к центру площади, где стояла Энни. Она парила над толпой, её белые волосы и смуглая кожа казались иконическим пятном в этом море мускулов и безупречных улыбок.