Дмитрий Совесть – Не буди Лихо. Первая часть. (страница 3)

Я послушно зачерпнул руками душистое, колючее сено, набрав огромную охапку. Оно пахло летом и солнцем. Марфа встретила меня тихим, одобрительным мычанием и сразу же принялась жевать, глядя на меня умными, влажными глазами. Я налил ей воды – она пила громко и жадно, а я тем временем насыпал отрубей, которые она принялась аккуратно слизывать своим шершавым языком.

– Кур кормить просто, – продолжала инструктаж Лидия, наблюдая за моими действиями. – Им горсть зерна вот из этого мешка в кормушку. И воду смени в их поилке.

Петрович важно наблюдал за мной, пока его пестрые жены с громким кудахтаньем набрасывались на зерно. Я сполоснул их поилку и налил свежей, холодной воды.

– Козам – вот по горсти этого комбикорма, и сена тоже, – сказала Лидия, указывая на загон. Ночка подошла сразу, а хитрая Зинка сначала посмотрела на меня с подозрением, но, учуяв лакомство, ринулась к кормушке.

Наконец, мы подошли к кроликам.

– А это мясной десант, – почему-то прошептала я, повторяя вчерашние слова Олега. Лидия кивнула, и на ее губах на мгновение мелькнула тень улыбки.

– Им – по горсти овса и обязательно свежего сена. Только смотри, Царь, тот серый, может руку схватить, приняв за морковку.

Я осторожно протянул овес кроликам. Юркая Царица сразу же принялась за зерно, а важный Царь действительно попытался ухватить меня за палец своими длинными зубами, но я успел отдернуть руку.

Когда все поилки и кормушки были наполнены, мы с Лидией молча вернулись в дом. Теперь здесь пахло не только хлебом и чаем, но и принесенным с улицы холодным воздухом и сеном, приставшим к моей куртке.

Уселись за массивный стол. Хозяйка машинально разлила уже остывший чай. Мы сидели в тягучем, нервном молчании, прислушиваясь к каждому звуку за окном. Тихое потрескивание поленьев в печи казалось оглушительно громким. Я смотрел на ее напряженное лицо, на складку между бровей, и понимал, что она мысленно там, в больнице, с тем маленьким мальчиком и его обезумевшей матерью.

На полу, на расстеленном домотканом половике, возился Коля. Ручной, симпатичный мальчуган с пухлыми щеками и ясными, доверчивыми голубыми глазами. Он сосредоточенно водил по половику деревянным трактором, который ему вырезал отец. Потом поднял его, показывая мне, и тихо, по-своему, прорычал мотором. Я кивнул и улыбнулся ему, а он, довольный, снова погрузился в свою тихую, безопасную вселенную, где есть только папа, мама и добрые деревянные игрушки. Этот мирный мультяшный звук лишь подчеркивал гнетущую тишину среди нас, взрослых.

Мы ждали. И с каждой минутой это ожидание становилось все более тяжелым.

Наконец снаружи послышался рокот мотора, резко оборвавшийся у калитки, и тяжелые, быстрые шаги по двору.

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стоял Олег. Лицо его было серым, осунувшимся, а в глазах, бушевала слепая, бессильная ярость. Он молча швырнул ключи на лавку у входа. Воздух в горнице сразу стал густым и колючим.

Лидия вскочила, сжав руки у груди.

– Олег? Ну что? Как Владик? – ее голос сорвался на шепот.

Олег провел ладонью по лицу, смахивая несуществующую грязь, и тяжело опустился на скамью. Он долго молчал, уставившись в стол, будто собираясь с силами, чтобы выговорить эту гадость.

– Мальчик мертв, – наконец выдохнул он глухо, не глядя на нас. – Уже остыл. Врачи ничего сделать не могли. Да и не стали пытаться, всё было ясно.

Лидия ахнула, прикрыв рот ладонью, и медленно, как подкошенная, опустилась рядом с ним.

– Как?.. Олег, как?..

– Как, как… – он с силой ударил кулаком по столу, от чего вся посуда звякнула. – Чтоб они сгорели все! Этой ночью ребенок заплакал. Пьяное чудовище, этот Артем, поднялся его бутылочкой кормить. Выскользнул у него мальчик из рук… Головой… – Олег замолк, снова сжав кулаки, костяшки побелели. – А этот недочеловек… этот ублюдок… Он даже «скорую» не вызвал! Не придумал ничего лучше, сука, как просто сунуть его обратно в кроватку и валиться дальше спать! А утром Марина обнаружила… Уже холодного.

Я почувствовал, как у меня похолодели руки. Комок подкатил к горлу. Я представил эту картину, и стало физически тошнить.

– Марина там… – Олег сглотнул, и его голос на мгновение дрогнул. – Она с ума сходила, выла, как зверь. Её на уколах усмиряли. Кричала, что они даже не успели его покрестить… Мальчик-то некрещеный… Проклинала его, Артема… Проклинала себя… Всю их поганую жизнь… – Он замолчал, и в тишине было слышно, как снаружи завыла собака.

Олег поднял на меня глаза, и в них, сквозь злость, проступила такая бесконечная усталость и горечь, что стало не по себе.

– Вот и вся история, Серега. Из-за бутылки. Из-за пьяного угара. Погиб ребенок. И ничего уже не исправить.

Лидия тихо плакала, уткнувшись лицом в ладони. Я сидел, не в силах вымолвить ни слова, глядя на искаженное горем лицо брата и понимая, что никакие слова здесь не помогут. Эта деревенская идиллия обернулась самой настоящей, жуткой трагедией.

Днем почти не разговаривали, только строго по делу. Все находились в подавленном настроении, и было не до бесед. Гнетущая тишина давила на уши, прерываемая лишь привычными хозяйскими звуками – мычанием коровы да скрипом половиц.

После ужина брат молча ткнул подбородком в сторону лестницы и предложил спуститься на цокольный этаж, где он оборудовал себе небольшой спортивный уголок. Живя в Москве, я много времени уделял тренировкам и был приятно удивлен, обнаружив, что у Олега есть где позаниматься.

В просторном подвале пахло деревом, металлом и потом – знакомым и бодрящим ароматом настоящего тренажерного зала. Здесь было все необходимое, чтобы держать себя в форме: массивная лавка для жима, мощные стойки для приседаний, турник, брусья, несколько грифов и целая пирамида блинов – на вскидку, тонны на полторы. В дальнем углу был аккуратно оборудован деревянный помост для становой тяги, у стены висела тяжелая боксерская груша, а у небольшого оконца притулилась добротная беговая дорожка. Ни на одном из снарядов не было ни ржавчины, ни пыли – сразу стало понятно, что спорт в этом доме в почете и уважении.

Брат, не говоря ни слова, сразу же направился к груше. Не бинтуясь и не надевая перчаток, он принялся молотить по ней, вкладывая в удары всю накопившуюся за день злость и беспомощность. Кожа на его костяшках моментально покраснела. Было видно, что ситуация его все еще не отпускала.

Я же особой эмпатией к чужим людям никогда не страдал, поэтому к полудню внутреннее оцепенение уже начало отступать, уступая место спасительному отстранению. И сейчас, прикоснувшись к холодному, шершавому железу, я ощутил даже небольшой эмоциональный подъем. Знакомая тяжесть в мышцах, ровное дыхание под нагрузкой – это был язык, на котором я всегда мог договориться с самим собой.

Позанимавшись до приятной мышечной усталости, я уже направился к двери, в сторону душа, но Олег, вытирая пот со лба полотенцем, остановил меня.

– Душ – это не дело, – хрипло сказал он, и его голос наконец-то потерял металлическую скрежещущую нотку. – После такого надо в бане отмываться. И душу паром прогревать. Пойдем.

Баню я особо никогда не любил, считая это занятием мазохистским и утомительным. Но сейчас, после пережитого потрясения и качественной тренировки, выжавшей из меня все эмоции, это предложение прозвучало как самое верное на свете. Тело просило не просто чистоты, а глубокого, прогревающего до костей тепла, а душа – тишины и умиротворения.

Баня, как и всё здесь, была построена на совесть, подстать дому – добротная, теплая, пахнущая смолой и свежим веником. Мы вошли в предбанник, устланный душистыми еловыми ветками, где на полочках аккуратно стояли деревянные шайки и ковши. Олег широко распахнул тяжелую дубовую дверь в парилку, и на нас волной хлынул сухой, обжигающий жар. Стены из темного бревна, потрескивающие от жара камни в печи-каменке, приглушенный свет от единственной лампы под потолком – здесь было по-настоящему легко дышать, и тяжелые мысли начали отпускать сами собой.

На вторую ночь я вырубился почти моментально, даже не помню, как голова коснулась подушки. Но спустя какое-то время проснулся от жуткого, животного ужаса, пронзившего меня до самых костей. Я не мог пошевелить ни одним мускулом, словно меня залили бетоном. Тело не слушалось, было чужим и неподъемным. А на груди лежал леденящий, мертвенный холод и давила невыносимая тяжесть, будто на мне сидела гигантская, склизкая лягушка или навалилась гора мокрого, промозглого белья.

Разглядеть что-либо было невозможно. За окном стояла кромешная, густая темень деревенской ночи, а тусклый свет из коридора, едва пробивавшийся в щель приоткрытой двери, лишь подчеркивал ужасающую темноту в комнате. В голове, затуманенной паникой, пронеслась обрывочная мысль: «Я же точно помню, как закрывал дверь наглухо…»

Вложив все силы в отчаянную попытку пошевелить хотя бы пальцем и с ужасом обнаружив, что это совершенно бесполезно, я судорожно начал припоминать все, что знал о сонном параличе. В памяти всплыли обрывки какого-то ужастика с Ольгой Куриленко, про «Мару», которая мучила людей – уже не помню, за какие их грехи. От этих мыслей стало еще страшнее, сердце заколотилось в грудной клетке, как перепуганная птица.