Дмитрий Совесть – Не буди Лихо. Первая часть. (страница 2)

Переступив порог, я замер на мгновение, пораженный открывшейся картиной. Дом внутри выглядел еще просторнее, чем казался снаружи. Воздух был густой, насыщенный ароматами свежеиспеченного хлеба, древесной смолы и легкой нотки сушеных трав.

Мы оказались в просторной горнице, служившей, видимо, и кухней, и гостиной. Посредине стоял массивный дубовый стол, начищенный до блеска, вокруг – такие же крепкие лавки. В углу пылала жаром большая русская печь, ее изразцы поблескивали в свете нескольких керосиновых ламп и свисавшей с потолочной балки люстры-рожка, где горели толстые восковые свечи. Стены были украшены вышитыми рушниками, на полках аккуратно стояла глиняная и металическая посуда. Ни телевизора, ни компьютера, никаких привычных мне проводов и гаджетов. Казалось, мы перенеслись лет на сто назад, но при этом все дышало таким ухоженным, основательным достатком, что чувствовалась не бедность, а невероятная сила и самодостаточность этого дома.

На столе уже стоял пузатый самовар, тихо посапывающий, рядом – гора румяных сырников, из которых шел соблазнительный пар, глиняный кувшин с густым молоком и деревянная чашка с медом. Лидия, сняв платок, оказалась женщиной с спокойным и добрым, но твердым лицом. Она разливала по кружкам душистый чай, в который бросала по щепотке сушеной малины.

– Присаживайся, Сергей, не стесняйся, – пригласила она, и ее голос звучал гораздо мягче, чем на пороге.

Мы устроились за столом. Я не удержался и огляделся еще раз.

– Олег, я в шоке… У вас тут целое царство. Но… как же вы без всего? Телевизор посмотреть, новости? Дети? – я покачал головой, пытаясь осмыслить такой образ жизни.

Олег обменялся с женой понимающим взглядом и хитро улыбнулся.

– А что дети? Да лучше нас с тобой в их годы живут. Олесе десять, она в райцентре в школе учится. Каждое утро на «Ниве» туда-обратно катаем. Так она у нас отличница, вся в медалях, врачем хочет стать. И знаешь, что говорит? Что она почти единственная в классе, кто не носит очки и может наизусть стихи Баратынского рассказывать, а не цитаты из дурацких сериалов. Гордится, что не как все.

– А Кольке всего три года, – мягко, но с той же твердостью в голосе, добавила Лидия, пододвигая мне тарелку с сырниками. – Попробуй, творог свой, еще теплый. Он у нас с утра отца по пятам ходит, молоток ему деревянный подарили – он «чинит» все вокруг. Никакие ему ваши планшеты не нужны. Лучше с живой козой побегает или на сеновале поиграет. Растет помощником, а не потребителем.

– Мы не против технологий, Серег, – пояснил Олег, отламывая кусок сырника. – Мы за здравый смысл. Просто мы решили, что наши дети должны видеть реальный мир, а не его цифровую копию. Чтоб знали, откуда молоко берется, а не думали, что из пакета в супермаркете. Это осознанный выбор. Экология души, понимаешь?

Я понимал. И впервые за последние месяцы в душе начало появляться странное чувство – не зависти, а скорее уважения и легкой грусти от осознания, как далеко мой собственный путь ушел от этой простой и ясной правды.

Чаепитие затянулось надолго. Мы говорили о жизни, о прошлом, о будущем. Сырники таяли во рту, а чай с малиной согревал не только тело, но и душу.

Наконец, Лидия встала, взяла одну из ламп.

– Пойдем, Сергей, покажу тебе твою комнату.

Она провела меня по узкой деревянной лестнице на второй этаж и открыла дверь в небольшую, но очень уютную комнату под самой крышей. Пахло свежим сеном и деревом. В центре стояла кровать – не покупная, а явно сделанная руками Олега, такой же добротный, мощный сруб из темного дерева. Рядом – неуклюжий, но крепкий платяной шкаф, тоже явно самодельный.

И на этом фоне грубой, но надежной ручной работы контрастом выглядел матрас на кровати. Он был высокий, ровный, с идеальной поверхностью. На белой хлопковой наволочке, пришитой сбоку, красовалась аккуратная этикетка с изображением итальянского флага и названием известной фабрики. Видно было, что вещь дорогая, ортопедическая, возможно, беспружинная, купленная специально для комфорта гостя, чтобы соединить здоровый дух деревни с телесным удобством современного мира.

– Спи спокойно, – тихо сказала Лидия и вышла, прикрыв за собой дверь.

Я остался один в непривычной тишине, прерываемой лишь потрескиванием поленьев в печи внизу и далеким мычанием коровы. Глядя на итальянский флаг на матрасе в этой бревенчатой комнате, я не мог не улыбнуться этой странной, но удивительно гармоничной семье.

Первая ночь прошла удивительно спокойно, уснул почти сразу, видимо сказались чистый деревенский воздух и спокойная атмосфера дома брата. А вот пробуждение вышло крайне неприятным, услышал крики за окном и полицейскую сирену. Наспех оделся, накинув первую попавшуюся куртку, выскочил во двор.

Морозный утренний воздух ударил в лицо, но не смог отвлечь от зрелища, разворачивавшегося прямо на улице, напротив. Картина была словно вырвана из другого, жестокого и грязного мира, и грубо вставлена в эту умиротворенную деревенскую идиллию.

Соседа Артема, того самого, о котором вчера упоминал Олег, двое рослых полицейских в синих куртках вели к уазику «буханке», скучающе притулившейся у края дороги. Мужчина едва держался на ногах, его вели почти на руках, но не из-за сопротивления, а из-за полной невменяемости. Он был одет в растянутый, когда-то темный свитер, по которому тянулись замысловатые дорожки застарелых пятен, и рваные тренировочные штаны, заляпанные грязью. Ткань на коленях протерлась до дыр, из которых торчали серые нити.

Его волосы, жирные и спутанные, спадали на лицо грязными прядями, слипшимися от пота и чего-то еще. Руки, неестественно бледные и худые, с длинными грязными ногтями, беспомощно болтались вдоль тела, а кисти были испачканы в чем-то темном, похожем на землю или мазут. Походка была шатающейся, ноги заплетались и подкашивались, будто он шел не по твердой земле, а по палубе штормящего корабля. Вся его фигура была сгорблена, плечи подняты к ушам, словно от вечного холода и ожидания удара.

Но больше всего поразило его лицо. Заостренные, небритые щеки, впавшие глаза с мутными, ничего не выражающими зрачками. А под левым глазом – свежие, сочащиеся сукровицей ссадины, багрово-синий синяк, только начинавший расползаться по коже. Из разбитой губы тоже текла алая струйка, которую он время от времени слизывал кончиком языка с каким-то животным, неосознанным движением.

Я застыл на месте, не в силах оторвать взгляд от этого жалкого и одновременно пугающего зрелища. И тут мой взгляд упал на калитку. Там, обхватив себя за плечи, стояла Лидия. Она смотрела на происходящее широко раскрытыми глазами, в которых стояли слезы. Одной рукой она бессознательно сжимала край фартука, а другой вытирала тыльной стороной ладони мокрую щеку.

Я подошел к ней, ощущая волнение.

– Лида, что случилось? – выдохнул я, и мой голос прозвучал чужим и хриплым.

Она вздрогнула, словно только сейчас заметив мое присутствие, и повернула ко мне заплаканное, осунувшееся за несколько часов лицо.

– Ой, Сережа… – голос ее дрогнул, и она снова провела рукой по глазам. – Мы тут… мы даже забыли про тебя, не разбудили. У нас тут такое… такое было…

Она сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки.

– Только Олег повез Олеську в школу, отъехал буквально, – она махнула рукой в сторону дороги, – как выбежала Маринка, с той стороны. На руках ребенок. Сама – рыдает, заливается, кричит не своим голосом: «Олег, помоги, Владик… кажется, не дышит…» – Лидия сжала губы, сдерживая новый приступ слез.

– Ну, Олег, само собой, развернулся, посадил их в машину и помчал в райцентр, в больницу. Я думала, сердце остановится. А через час… вот… – она кивнула в сторону уезжавшей уже «буханки», – приехали эти… и Артема забрали. Я сама ничего не понимаю, не соображу еще… но, Сережа, судя по всему… – ее голос сорвался на шепот, полный ужаса, – с ребенком ихним дело плохо. Совсем плохо. Вот как Олег вернется, все у него и узнаем.

Я видел, как ее руки слегка дрожат, хоть она и пыталась это скрыть, сжимая и разжимая кулаки. Эта привычная к труду и порядку женщина сейчас казалась потерянной и хрупкой.

– Лид, может, мне чем-то помочь? – спросил я, чувствуя, что не могу просто стоять и смотреть на ее горе. – Скажи, что делать? Хоть что-то…

Она обернулась ко мне, и в ее глазах мелькнула слабая искорка облегчения, будто мое предложение стало якорем в бушующем море ее тревог.

– Да, Сережа, спасибо… – она вытерла ладонью последнюю слезу и сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. Ее взгляд стал собранным, хозяйским. – Неизвестно, когда Олег вернется. Скот без ухода оставаться не может. Голодный не будет. Поможешь?

– Конечно, – кивнул я, готовый на любое дело, лишь бы отогнать гнетущие чувства.

– Хорошо. Пойдем, покажу, – ее голос вновь обрел ту твердую, деловую нотку, что я слышал вчера вечером. Она бодро повела меня к сараю, ее движения, несмотря на потрясение, оставались уверенными.

Мы остановились у душистого стога.

– Марфе, корове, вот этого сена вот туда, – она указала на массивные деревянные решетки внутри стойла, где уже виднелась влажная морда «кормилицы». – Не меньше двух охапок, больших. Потом ей в ту бочку налей свежей воды, из колодца, ведро там стоит. И еще горсть вот этой отрубной смеси из того ларя добавишь.