Дмитрий Совесть – Наследник Жизни и Смерти (страница 5)
Что удивительно, даже после этих слов мне не стало по-настоящему страшно. Гнев утих, сменившись странным спокойствием и… принятием. Я посмотрел на свои руки – руки мага, лишённые магии. Представил Ниам, её счастливое лицо при виде яйца паралеска. И подумал о вечности одиночества, описанной богами и Йормом. И о вечности с кем-то, которую они мне предлагали, пусть и в изменённом виде. Разве я сам не был готов рискнуть жизнью за стенами ради подарка сестре? Это была несопоставимо большая жертва, но и награда…
– Правильно ли я понимаю, – спросил тихо, глядя в звёздные глаза Смерти, – что вы надеетесь, будто я оставлю потомство, и ваша сила таким образом перейдёт к людям? Что я… стану мостом?
– Да, именно так, – подтвердила Смерть, и в её глазах вспыхнула искорка надежды, какой я не видел с начала разговора. – Ты продолжишь наш род. Род Жизни и Смерти. Вместе. В одном. И в твоих детях… частица нас обретёт новую жизнь.
– А откуда у вас уверенность, – мой голос был практичен, – что меня просто не убьют, когда я вернусь? Я ведь буду другим. Где гарантии, что на меня не объявят охоту или не запрут в академии для опытов? Ваши монстры ведь никуда не делись. Города в осаде.
– Ты видел окружающий гору ландшафт? – спросил Жизнь, указывая рукой в сторону выхода из пещеры.
– Ага. Иглы скал, спекшиеся в стекло…
– Как думаешь, как он появился?
– Наверное, в одной из ваших… стычек? – предположил я.
– Верно, – кивнул Жизнь. – Легкомысленный спор. Жест недовольства. Исходя из этого, ты можешь понять разницу в силах между первыми богами и вашим поколением. После передачи наших способностей ты, если захочешь, сможешь править людьми. Сметать армии. Успокоить чудовищ… или создать новых. А так как твоя жизнь будет очень долгой, ты волей-неволей оставишь потомство. Наш план… он не безупречен, но возможен. – В его голосе звучала не уверенность тирана, а надежда создателя, вкладывающего последние силы в своё творение.
– Логика есть, – признал я и вздохнул, ощущая тяжесть предстоящего. – Но неужели это всё, чего вы хотите? У вас больше нет никаких стремлений, никаких целей? Только… уйти?
– Мы не знаем другого пути, – ответила Смерть, и её голос прозвучал бесконечно устало. – Не знаем, кто мы и откуда, как появились и зачем. Наверняка кто-то нас создал, но поиски ни к чему не привели. Мы прожили так долго, что попробовали всё, что только можно представить – созидание, разрушение, любовь (друг к другу), дружбу, отчаяние, надежду. Наша жизнь давно потеряла вкус, смысл. Она стала… фоновым шумом вечности. И нам остаётся только последовать примеру наших братьев. Уйти. Но уйти… оставив тебя. – Она протянула ко мне руку, но не дотронулась. – Наследника.
– Понятно, – сказал я. Посмотрев на бездонные глаза Смерти, на золотые зрачки Жизни, на безжизненные тела на полу, на тело Йорма. Подумал о Ниам, о яйце паралеска, о шумном рынке, о магии, которую больше не чувствовал. Подумал о вечности. – Моего согласия вам не нужно, вы уже всё решили. Я… инструмент. Но инструмент, который понимает. Делайте что должны.
– Да, – прошептала Смерть, и в её голосе прозвучала и горечь, и благодарность. – У нас нет сил продолжать поиски. Мы передадим тебе свою искру и надеемся, что это не слишком обременит тебя. Ты всё равно оставишь потомство – вы, люди, не способны долго быть одинокими. А у тебя впереди… вечность. Так что… – Она обменялась долгим взглядом с Жизнью. – …мы свободны.
С этими словами они подошли ко мне, положили руки на плечи и закрыли глаза. Их прикосновение было не холодным и не горячим – оно было иным. Сначала моё тело наполнилось теплом и силой, знакомым эхом магии, но в тысячу раз мощнее и… чужероднее. Но затем пришла жуткая боль – будто меня разрушали изнутри и вновь собирали десятки, сотни раз. Кости крошились и срастались заново. Мышцы рвались и ткались из ничего. Сознание то расширялось до размеров галактики, то сжималось в точку. Я чувствовал пульс земли и хрупкость мотылька, бесконечность смерти и упрямый росток жизни. От невыносимой боли в глазах потемнело, и я погрузился в беспамятство, унося с собой эхо их последней мысли, переданной не словами, а чистым чувством:
Первые десятилетия стали непрекращающимся кошмаром. Я блуждал по опустошенным землям, где некогда кипела жизнь, а теперь царили лишь чудовища да руины. Физическая боль от экспериментов с бессмертием была ничтожна по сравнению с душевной агонией. Одиночество грызло меня изнутри, острее зубов любого монстра. Оно было не просто отсутствием людей – это была экзистенциальная пустота, вселенная, сжавшаяся до размеров моей изуродованной души.
Малейшая негативная эмоция – вспышка гнева на споткнувшийся камень, мимолетный страх перед внезапным шорохом – оборачивалась катастрофой. Я просыпался среди выжженных лесов, где от стада оленей оставались лишь угольные силуэты на камне. Однажды, задумавшись о сестре, я неосознанно пожелал прекратить душевную боль – и долина в сотне километров погрузилась в мертвенную тишину. Птицы падали с неба, звери застывали на бегу, даже насекомые переставали шевелиться. Я стоял посреди этого внезапного некрополя, дрожа от осознания: Я и есть Чума. Сила Смерти была не оружием, а проклятым дыханием, вырывающимся помимо воли. Каждое утро я просыпался в страхе – что уничтожил во сне? Кого невольно стер с лица земли?
Сила Жизни казалась насмешкой. Я создавал существ – причудливых гибридов, пытаясь воссоздать хоть какое-то подобие утраченного мира. Летающих змей с переливчатыми крыльями, камнеподобных медведей, светящихся растений-хищников. Но все они были пусты. Красивыми марионетками. Они смотрели на меня стеклянными глазами, слепо повинуясь приказам, но в них не было искры любопытства, страха, привязанности – ничего того, что делает жизнь жизнью. Мои творения не играли, не исследовали мир, не боялись смерти. Они просто были. Это было созидание трупов, оживленных лишь моей волей. Попытка создать хоть что-то разумное заканчивалась жуткими карикатурами – существа с человеческими чертами, но лишенные души, способные лишь на примитивное повторение фраз или действий. Их "разум" был жалкой симуляцией, усиливающей лишь чувство моего вселенского одиночества. Я раз за разом уничтожал их, не в силах вынести их пустого взгляда.
Десять Форм Магии – та самая стихийная мощь, что была частью моего дыхания с рождения, – оставались мертвы. Я часами сидел, концентрируясь, пытаясь вызвать искру огня на ладони, сдвинуть камень телекинезом, ощутить пульс ветра. Внутри была лишь глухая стена. Пустота, где некогда бушевал океан возможностей. Эта потеря ощущалась как ампутация части души. Я был калекой, лишенным самого языка, на котором говорил с миром. Без этих сил я чувствовал себя обнаженным, уязвимым, несмотря на свое физическое бессмертие. Мир стал чужим и немым.
Вечность, которая должна была быть даром, стала невыносимым грузом. Время потеряло смысл. Дни сливались в серую массу. Я видел, как горы медленно стирались ветром, как реки меняли русла, как леса вырастали и гибли в пожарах. Все было мимолетным, кроме меня. Я был вечным памятником самому себе, застрявшим в бесконечно длящемся "сейчас". Мысль о том, что это никогда не кончится, доводила до исступления.
Я ловил себя на том, что разговариваю вслух с несуществующими собеседниками – с сестрой, с профессорами академии, с однокурсниками. Воспоминания о простых вещах – запахе свежеиспеченного хлеба с утра, шуме рынка, тепле человеческого прикосновения, даже о скучных лекциях – вызывали физическую боль, сжимавшую горло. Я пытался воссоздать вкус любимых блюд матери, манипулируя веществами с помощью Жизни, но получалась лишь бездушная пародия. Я плакал, но слез не было – мое тело, регенерируя, не тратило силы на такие "мелочи". Эта неспособность даже выплакаться была последней каплей.
Мысль приблизиться к людям парализовала. Я представлял, как случайно коснусь чьей-то руки в толпе – и человек обратится в прах. Как услышу детский плач – и целый квартал погрузится в вечный сон. Я боялся не смерти, а стать ее невольным причиной. Люди стали для меня хрупкими фарфоровыми фигурками в руках неуклюжего гиганта – мной. Я ощущал их присутствие за сотни километров, как тепло костра в степи, и всегда обходил стороной, прячась в глухих местах. Этот инстинктивный страх перед собственной сущностью был сильнее любого инстинкта самосохранения.
Выживание стало вопросом железного самоконтроля. Я превратил свои скитания в бесконечную тренировку. Я медитировал на краю вулканов, пытаясь заглушить внутренний шум, сосредоточившись на ритме лавы. Я часами стоял неподвижно в центре бушующей бури, тренируя равнодушие к внешним раздражителям. Я сознательно вызывал в себе негативные эмоции – страх, гнев, печаль – в безопасной пустоше, наблюдая, как волна Смерти расходится от меня, и учась гасить ее усилием воли в последний момент, прежде чем она коснется чего-то живого. Это было похоже на попытку остановить цунами дыханием. Каждый раз я падал на колени, истекая кровавой пеной из-за перенапряжения, мозг горел огнем. Но медленно, мучительно, я учился. Учился перенаправлять импульс Смерти в безопасное русло – например, в разрушение безжизненной скалы. Учился создавать ментальные щиты, изолирующие мои эмоции от внешнего мира во сне. Сто лет – это не героический путь обретения силы. Это каторжный труд выживания с самим собой, шаг за шагом, срыв за срывом, отвоевывая у своего проклятия крохи контроля.