Дмитрий Соколов – Мистика и философия спецслужб: спецоперации в непознанном (страница 24)

Мозг действительно оказался необычным — он весил гораздо меньше, чем средний мозг взрослого мужчины, плотность нейронов оказалась намного выше, а сосуды — в прекрасном состоянии. «Такое впечатление — объясняет Люси Рорк-Адамс — что он принадлежит не пенсионеру, а юноше».

"При изучении слайдов головного мозга Альберта Эйнштейна, мне стало очевидно, что структура мозга и строение клеток экстраординарно, — восхищена Люси Рорк-Адамс. — Ему было 76, когда он умер, но клетки головного мозга и нейроны не имеют признаков старения. Когда мы стареем, клетки нашего организма изменяются, включая нейроны, это заметно по особой пигментации. Его нейроны почти не окрашены, и я такого за свою научную карьеру ни разу не видела — точно его мозг принадлежит подростку".

В своих исследованиях Люси Рорк-Адамс выдвинула гипотезу, что у человека при напряженной интеллектуальной деятельности вне зависимости от его возраста начинают расти аксоны и дендриты, которые затем за счет синергетически процессов, происходящих в мозгу, упорядочиваются и сформировываются в новую систему обработки и передачи информации, что, по ее мнению, развивают способности человека. Эксперименты на подопытных животных подтвердили этот вывод, но продолжать исследования с людьми по каким-то причинам она не стала.

Мы не оставили выводы американской ученой без внимания и, привнеся свои идеи, с учетом материала Наполеона Хилла, создали свой путь познания тайн мозга, а потом и уникальный, до сих пор никем не превзойденный, курс раскрытия феноменальных способностей.

Впоследствии на книжных полках появилась литература, содержащая материалы со многими тестами и тренировочными упражнениями, предназначенными для тренировки мозговой деятельности. Многие находки авторов тоже пригодились в отработке методики и приведении ее к совершенному виду.

Глава 13

Закат и возрождение. «Феникс»

Последним начальником Генерального штаба, с которым мне удалось поработать, оказался Анатолий Квашнин, который одобрил мое предложение создать в его управлении интеллектуальный аналитический центр и первое время во многом опирался на его проработки. Однако потом по мере накопления опыта руководства Генштабом он всё реже пользовался нашими услугами тем более, что в качестве первого заместителя у него работал генерал-полковник Валерий Леонидович Манилов, интеллект которого затмевал работу некоторых научных институтов. Его карьера в центральном аппарате Минобороны началась ещё в семидесятые годы, и он за короткое время стал незаменимым аналитиком и спичрайтером министра обороны.

В то время я, уже предчувствовал скорый закат деятельности нашей части. Дело в том, что в своей работе мы постоянно отслеживали уровень результатов аналогичной деятельности наших постоянных оппонентов — американцев. Постепенно чаша весов начала медленно склоняться в нашу сторону, а к концу 90-х годов мы отчетливо поняли, что по самому уязвимому ранее для нас вопросу — подготовке и практическому использованию людей с неординарными способностями — мы оторвались от США весьма основательно. Наша школа подготовки подобных операторов оказалась на порядки эффективнее всех остальных в мире. Осознав это, я ждал ответной реакции со стороны США, так как понимал, что в этой сфере противоборства, секретов почти не бывает. Реакция, разумеется, последовала почти незамедлительно. Однако совсем не оттуда, откуда можно было бы предположить. Еще с 1999 года мы стали ощущать непонятный негативный прессинг со стороны окружения Квашнина. В какой-то степени я предполагал, что этот негатив, вызван появлением в нашем Управлении комплекса психотестирования, позволяющего выявлять непорядочных, равнодушных и некомпетентных руководителей и рядовых сотрудников. Структурные преобразования в Управлении тоже многим оказались не по вкусу, а кое-кому показались даже вредными, поскольку подрывали устои десятилетиями сложившейся громоздкой бюрократической системы чиновозвышения и властвования. Завершило кампанию борьбы с нашими научными прорывами убийство одного из руководителей научной лаборатории, добившейся выдающихся результатов в разработке новых методов борьбы с вероятным противником. Возможно, это было и совпадение, но уж слишком в «нужное» время произошла эта трагедия, которая могла бы сказаться на наших работах, если бы мы не предусмотрели дублирующих вариантов.

В результате как-то вечером начальник Генштаба позвонил мне и срывающимся от раздражения голосом спросил:

— Что творится у тебя в управлении?! Чем вы занимаетесь?! Ты, почему мне ничего не докладываешь?!

Признаюсь честно, что я был готов к таким вопросам, так как уже просчитал ситуацию заранее. Поэтому жёсткий тон меня не только не смутил, а даже, в какой-то степени, обрадовал. Я спокойно ответил, что понимаю, почему мне задаются подобные вопросы, но ответ на них лучше искать не по телефону или на ковре у него в кабинете, а придти самому в моё подразделение и увидеть всё своими собственными глазами.

Квашнин с моим предложением согласился.

На следующее утро я зашёл за ним, и мы последовали в расположение моего управления. Следы раздражения на лице начальника Генштаба оставались, однако ярости, мешающей адекватно оценивать обстановку, в его глазах уже не было. Войдя в коридор управления, вдоль которого располагались кабинеты сотрудников, большие холлы и служебные помещения, Квашнин опытным взглядом оценил идеальный порядок, ощутил флюиды творчества, инициативы и строгого военного уклада. Он увидел, что сегодня всё было, также как и всегда.

Никакого «шоу» ему не готовили. Царила привычная атмосфера: сотрудники были собранны, деловиты и спокойно, без смущения, выполняли свою работу, хоть многие из них так близко начальника Генерального штаба ещё не видели.

Он тоже почувствовал, что попал на «другую планету», населенную высокоорганизованными, умными и просветлёнными людьми. Более того, он вспомнил, что был сам причастен к этому сообществу не только как начальник, но и как единомышленник, соратник. Ведь многие начинания осуществлялись по его инициативе или при его благословении. В душе Квашнина появилась та теплота, которая не передаётся словами, но хорошо ощущается людьми, в чей адрес она направлена. Эта теплота оставалась при посещении всех кабинетов, в которые он заходил, где уверенность в себе, спокойствие и дружелюбная атмосфера, царившие среди обитателей служебных комнат, открывали сердце каждому, туда вошедшему. Я старался во время визита воздерживаться от комментариев, давая возможность сотрудникам самим проявить ум, компетентность и эрудицию.

Начальник это заметил и старался не отклоняться от негласно предложенной мной манеры общения с людьми. Незаметно пролетело отведенное для посещения время. Однако, привычно отмечая его ход, начальнику Генштаба уходить, почему-то явно не хотелось. Наконец, он предложил пройти в мой кабинет и подвести итог нашей работы. Мы получили самую высокую оценку. Попрощавшись с сотрудниками управления и сфотографировавшись с ними на память, Квашнин увлёк меня за собой и, заведя в свой кабинет, тут же позвонил начальнику управления кадров Генерального штаба с указанием представить ему на следующий же день документы к награждению медалями за особые заслуги некоторых моих сотрудников. Затем он щедро наделил меня памятными знаками и вымпелами с его подписью с наказом незамедлительно вручить их офицерам и служащим на общем построении.

Что стало, с клеветниками я не знаю, да, признаться, это меня не очень-то и волновало. Однако я понял: «Мы стали кому-то опасны, и нужно ждать очередного подвоха». Интриг я не боялся, но меня всё чаще посещала мысль о том, что эти люди лягут костьми, но не дадут реализовать задуманного. Вскоре последовала очередная напасть — начальник Генерального штаба подписал приказ о проверке деятельности моего управления, а комиссию возглавил один из его заместителей. Кого только не включили в эту комиссию! И инженеров, и вооруженцев, и кадровиков, и офицеров из оперативного управления, и тех, кто формирует штатное расписание. В общем, не было только разве, что представителей продовольственной службы и православной церкви.

Хотя необходимо признать, что все без исключения члены комиссии оказались людьми честными и негласное указание заговорщиков об организации полнейшей обструкции наших работ и управления в целом выполнять не стали. Акт получился объективным, деловитым и оптимистичным по отношению к нашей работе. Заместитель начальника Генерального штаба ознакомил меня с актом, дал расписаться, расписался сам, а затем, пряча глаза, показал свою записку, в которой было написано, что мы занимаемся неизвестно чем и наш коллектив нужно, более чем в два раза сократить, наделив его непонятными, на мой взгляд, функциями. Этот крик души команды злопыхателей в очередной раз показал их несостоятельность, политическую и аналитическую бездарность, однако эта злополучная записка все же легла на стол Квашнину вместе с актом комиссии. Мы с его заместителем присутствовали при прочтении им обоих противоречащих друг другу документов, в каждом из которых была уже «забита» утверждающая подпись начальника Генерального штаба. Сначала это меня даже позабавило. Было интересно, как он вывернется из дурацкого положения, в которое сам же себя и загнал, так как, безусловно, был в курсе всех дел. Однако начальник Генерального штаба, ничуть не смущаясь, утвердил … оба документа. Наверное, он понял, что затея «заговорщиков» не удалась, но, чтобы они отстали от него хотя бы на время, подписал эту, уже никому не нужную, бумажку. Главное, что основной документ — Акт комиссии был им утверждён.