Дмитрий Шульга – Возвращение (страница 5)

— После почти двухсот лет молчания, — добавил президент.

Теперь стало совсем тихо.

Президент перевёл взгляд на Кристофа.

— Профессор Штайнер.

Кристоф встал.

Он одёрнул чуть коротковатый пиджак и на мгновение задержал пальцы на лацканах. Это не было жестом человека, поправляющего одежду перед выступлением. Скорее он проверял, слушаются ли руки, и только после этого поднял глаза на зал.

— В архивах это место проходит как закрытая зона длительного наблюдения, — сказал он. — Формулировка старая и лживая. Наблюдения там давно не было. Было давление. Воздействие. Серия попыток добиться ответа средствами, которые даже по меркам своего времени трудно назвать осторожными.

Он говорил негромко, и именно поэтому его слушали.

На экране появилась старая схема поверхности, собранная из архивных съёмок, поздних телеметрических обрывков и грубо восстановленных моделей. В некоторых местах данные зияли пустотой. Линии слегка дрожали, словно сами сомневались в собственной достоверности; отдельные участки были помечены серыми провалами, за которыми могло скрываться что угодно — ошибка записи, уничтоженный файл, намеренно стёртая зона или поверхность мира, который люди когда-то решили считать объектом.

— Всё, что у нас есть о нынешнем состоянии GG-18, — продолжил Кристоф, — это поздние фрагменты наблюдений, неполные реконструкции и два века тишины. Мы не знаем, что там осталось. Не знаем, в каком виде сохранилась среда. Не знаем, сохранилась ли она вообще в том виде, в каком её описывали первые группы.

Он сделал паузу.

— Но сигнал пришёл.

На экране сменилось изображение.

Две секунды ряби. Метки. Пустое окно. Потом — строка.

я скучаю

По залу прошло почти неслышное движение. Это не был шёпот и даже не вздох; просто воздух на мгновение иначе прошёл через человеческие лёгкие. Кто-то слишком медленно опустил взгляд. Кто-то, наоборот, уставился в экран так пристально, словно пытался заставить буквы распасться на техническую ошибку.

— Подлинность подтверждена, — сказал Кристоф. — Канал не подменён. Вмешательство не обнаружено. Источник совпадает с архивными координатами.

— Или кто-то очень хочет, чтобы мы так думали, — сказал представитель службы безопасности.

Он сидел справа от президента: прямой, сухой, с лицом человека, для которого любое неизвестное явление сначала является угрозой, затем объектом изоляции и только потом, возможно, чем-то ещё.

— Для такой имитации, — ответил Кристоф, — пришлось бы оживить то, что считалось мёртвым двести лет. Это не делает ситуацию проще.

— Тогда вопрос тем более очевиден, — сказала женщина из карантинного блока. — Контакт запрещается до полной оценки риска. Канал глушится, район закрывается, в систему вводится внешний карантин.

— Вы предлагаете заглушить первое сообщение оттуда за двести лет? — спросил Кристоф.

— Я предлагаю не подставлять людей под неизвестную биологическую, информационную или психическую угрозу.

— Очень разумно, — сказал Дэвид с заднего ряда. — Особенно если мы понятия не имеем, что именно собираемся глушить.

Несколько человек обернулись.

Президент посмотрел на него.

— Доктор Рейн?

Дэвид поднялся. Он не собирался выступать, не готовил фразу и не успел решить, насколько далеко готов зайти, но тело уже выбрало за него: он стоял, и теперь приходилось говорить.

— Мы можем сколько угодно называть это сигналом, помехой, приманкой или реакцией среды, — сказал он. — Но там два слова. Не команда управления, не угроза, не технический код. Просто два слова, слишком человеческие для той пустоты, куда мы их сейчас пытаемся вернуть.

— Именно поэтому это может быть опасно, — сказал представитель безопасности.

— Всё может быть опасно, если достаточно долго смотреть на мир из-за стола.

Кто-то тихо выдохнул. Это не было смехом; скорее у напряжения на секунду сорвалась маска.

Женщина из карантинного блока холодно посмотрела на Дэвида.

— Молодой человек, мы обсуждаем экспедиционный риск, а не ваше отношение к мебели.

— Я тоже обсуждаю риск, — ответил Дэвид. — Просто мебель здесь пока представлена убедительнее, чем экспедиция.

Президент поднял руку.

Зал снова стал неподвижным.

— Нам нужно решение, — сказал он. — Не философское. Операционное. Источник сигнала должен быть проверен.

— Дистанционный зонд, — сказала женщина из карантинного блока.

— До прибытия зонда туда пройдёт семь месяцев, — ответил Кристоф. — Минимум. И это если не будет политического согласования, а оно будет.

— Автоматический контактный модуль, — предложил представитель безопасности.

— Модуль даст нам измерения, — сказал Кристоф. — Температуру, состав, излучение, локальные изменения среды. Он подтвердит, что что-то происходит. Но контакта он не совершит.

— А вы хотите послать человека?

Кристоф не ответил сразу.

Дэвид сам не заметил, как сказал:

— Я полечу.

На секунду в зале стало так тихо, будто помещение потеряло воздух. Дэвид вдруг почувствовал край стола под пальцами, сухость во рту, пульс в запястьях и странную, почти постороннюю мысль: теперь это уже произнесено, и слова, сказанные вслух, не возвращаются обратно в безопасную область возможности.

Потом тишина лопнула.

— Нет, — сказала женщина из карантинного блока.

— Спасибо за подробный анализ моей кандидатуры, — сказал Дэвид.

— У вас нет профиля контактного специалиста.

— Судя по тому, что я успел узнать, специалисты по правильному контакту там уже были. Результат впечатляет до сих пор.

— Доктор Рейн, — произнёс президент.

Дэвид посмотрел на него.

— Я обнаружил сигнал, — сказал он уже спокойнее. — Я видел первичную трассу. Я астроном, а не переговорщик, и, возможно, именно поэтому подойду лучше. Я не полечу туда доказывать, что понимаю происходящее. Я полечу смотреть. Для начала хотя бы это: смотреть, не давить, не требовать, не называть каждую непонятную вещь угрозой только потому, что она не заполнила нашу форму допуска.

Кристоф молчал.

Только один раз он повернул голову и посмотрел на Дэвида — недолго, внимательно, без одобрения и без попытки остановить. Этот взгляд был тяжелее поддержки. В нём не было ни гордости, ни удивления; скорее Кристоф уже видел дорогу, которую Дэвид только что сам открыл перед собой, и понимал, что теперь отговорить его было бы не заботой, а трусостью.

Спор продолжался долго, но уже не распадался на хаос.

Были названы риски, сроки, протоколы и пункты инструкций, которые всё равно пришлось бы нарушить, если они хотели ответить сейчас, а не через семь месяцев. Карантинный блок требовал запрета и внешнего кольца изоляции. Служба безопасности настаивала на вооружённом сопровождении, хотя никто не мог объяснить, против кого именно. Кристоф говорил о минимальном присутствии, о снижении давления на среду, о том, что повторять прежнюю ошибку под новым названием — самый простой способ снова ничего не понять.

Президент слушал всех и постепенно становился всё неподвижнее.

Когда наконец перешли к голосованию, решение прошло с перевесом в два голоса.

Лететь на GG-18 должен был один человек.

Дэвид Рейн.

С внешним машинным модулем поддержки, ограниченным правом автономного решения, полным карантинным протоколом и запретом на любые действия, которые могут быть истолкованы как активное воздействие на среду.

Формулировка была длинной, тяжёлой и совершенно бессильной перед простым фактом: Дэвид теперь должен был лететь туда, откуда двести лет не приходило ничего.