Дмитрий Шульга – Возвращение (страница 4)

Кристоф будто понял это по его молчанию.

— Живой — насколько это слово вообще применимо за пределами земной привычки, — сказал он. — Назвать её организмом было бы слишком узко. Назвать разумом — слишком самоуверенно. Назвать природным процессом — слишком удобно. Там было что-то, что реагировало, удерживало память воздействия, меняло форму ответа и, возможно, пыталось понять нас ровно настолько же неудачно, насколько мы пытались понять его.

Он замолчал.

Ветер качнул край его халата, и на секунду Дэвиду показалось, что старик сейчас исчезнет в темноте вместе со своими словами, словно всё это относится не к реальному архиву, не к реальной планете, а к дурному сну на высоте, где кислорода в крови чуть меньше, чем нужно для спокойствия.

— Даже GG-18, — сказал Кристоф после паузы, — не настоящее имя. Поздняя служебная метка. Удобный номер, которым заменяют то, что не хотят помнить. В старых слоях архива было другое обозначение. Может быть, название. Может быть, имя, которое люди дали ей до того, как испугались собственного открытия. Потом его вычистили так тщательно, что восстановить уже не удалось.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросил Дэвид.

Кристоф долго смотрел в темноту, будто там, под станцией, в глубине ущелий, можно было увидеть не снег и камень, а старые архивные слои, забытые терминалы, чьи-то подписи под протоколами, лица людей, которые давно умерли, оставив после себя только закрытые папки и пассивную метку на краю дальнего наблюдения.

— Когда-то, — сказал он, — я был намного моложе. И гораздо глупее.

— Сейчас трудно представить.

Кристоф едва заметно усмехнулся.

— Напрасно. Я был молод, горяч, любопытен и считал, что если система что-то прячет, значит, в этом обязательно есть смысл, а если смысл есть, я имею право его найти. Однажды я наткнулся на старые материалы по GG-18. Очень старые. Плохо размеченные, с обрывками перекрёстных ссылок, без нормального допуска, без живых ответственных лиц. Будто их не сохранили, а просто не заметили при уничтожении.

Дэвид молчал.

Теперь холод стал глубже. Он уже не просто проходил через одежду; он как будто садился внутри, рядом с той частью тела, которая помнила строку на экране.

— Потом я пытался найти что-то свежее, — продолжил Кристоф. — Итоговые отчёты. Заключения комиссии. Медицинские протоколы. Решения о закрытии зоны. Любые следы того, чем всё закончилось. Но там уже была пустота. Очень аккуратная пустота, с ровными краями и правильными служебными формулировками. Такая пустота редко бывает случайной.

Он провёл ладонью по лицу, и Дэвид впервые за эту ночь заметил, насколько Кристоф устал.

— А потом я задал один глупый вопрос.

— Какой?

— Точной формулировки не помню. Что-то вроде: если зона закрыта полностью, почему её пассивная метка всё ещё числится в дальнем контуре наблюдения.

— И что?

Кристоф посмотрел на него.

— После этого исчезли даже те архивы, которые я нашёл.

Дэвид медленно выдохнул. Дыхание сразу стало белым и ушло в сторону, подхваченное ветром.

— Но ты успел прочитать?

— Кое-что. Достаточно, чтобы потом всю жизнь жалеть, что прочитал не больше.

Они снова замолчали.

Внизу ничего не было видно, но оттуда поднималось ощущение огромной массы земли: горы, лёд, камень, хребты, старые разломы. Всё это лежало под ними миллионы лет, равнодушное к человеческим станциям, сообщениям, комиссиям и страхам. На секунду Дэвиду показалось почти смешным, что люди вообще имеют привычку считать себя мерой происходящего. Они строят станции на вершинах, бросают приборы к чужим планетам, записывают свои действия в протоколы, а потом удивляются, когда что-то отвечает им словами, которые не помещаются в протокол.

На запястье Дэвида ожил служебный браслет.

Короткий импульс.

Потом второй.

Затем в холодном воздухе прозвучал сухой голос дежурного оператора:

— Профессор Штайнер. Доктор Рейн. Срочно вернуться в основной блок. Через двадцать минут посадка административного борта. Президент Агентства и комиссия уже на снижении.

Несколько секунд они оба молчали.

Кристоф тихо усмехнулся.

— Разумеется.

— Что?

— Когда наконец появляется шанс сказать правду, — сказал Кристоф, запахивая халат плотнее, — обязательно прилетает кто-нибудь с полномочиями.

Он пошёл к двери.

Дэвид остался у перил.

— Кристоф.

Старик остановился, но не обернулся.

— Она ответила сейчас? — спросил Дэвид.

Кристоф долго молчал, и это молчание вдруг стало важнее ответа. Ветер тянулся между ними, шуршал по настилу, по металлу ограждения, по ткани халата, и Дэвид почти физически чувствовал, как старик выбирает слово, от которого потом уже нельзя будет отказаться.

— Нет, — сказал Кристоф наконец. — Сейчас она позвала.

Он помолчал ещё немного.

— Что в принципе невозможно.

Кристоф вошёл внутрь.

Дэвид ещё несколько секунд стоял один. Внизу ничего не было видно, только темнота, горы и глубина, в которой можно было вообразить любое расстояние, любую смерть и любой путь туда, откуда двести лет не приходило ничего, пока вдруг не пришли два слова.

Потом он убрал фляжку в карман и пошёл за Кристофом.

Они спустились вниз. Станция жила своей обычной жизнью: вентиляция гнала сухой воздух по коридорам, где-то за стенами щёлкали реле, в дальнем блоке прошли двое техников, короткий радиообмен вспыхнул и погас за поворотом. Дэвид слышал всё это и почти ничего не запоминал. Обычные звуки стали слишком тонкими, как если бы поверх станции уже лежала другая реальность, ещё невидимая, но достаточно тяжёлая, чтобы всё привычное казалось временным.

До обеда оставалось несколько часов.

За это время невозможное успело стать повесткой дня.

К обеду конференц-зал начал заполняться.

Люди входили сначала по одному, затем группами. Двери открывались почти бесшумно, впуская внутрь холод, приглушённые голоса и запах мокрой ткани, и так же мягко закрывались за их спинами. Тех, кого доставили на станцию утром, Гималаи ещё не отпустили: с воротников капала талая вода, на ботинках белела соляная крошка, у некоторых в волосах застряли мелкие капли инея, не успевшие растаять даже в тепле зала.

Снаружи стояли горы.

Их нельзя было увидеть целиком — только ослепительный снег на дальних рёбрах, узкие тени в складках скал и белый огонь над вершинами, от которого хотелось щуриться даже сквозь затемнённое стекло. Станцию построили так высоко, что воздух здесь всегда казался недостаточным: дышать было можно, говорить — тоже, но тело ни на минуту не забывало, где находится. Любое движение давалось с едва заметной задержкой, будто между желанием и действием вставал разреженный слой высоты.

Даже молчание здесь было суше.

Дэвид сел в последнем ряду, ближе к стене. Прятаться он не собирался; просто оттуда было видно всё сразу: стекло, за которым белели горы, длинный стол, уже ожидавший людей с полномочиями, и сами люди, готовые решать судьбу чужого мира теми голосами, которыми обычно согласовывают маршруты, бюджеты, риски и допустимые уровни ответственности.

Кристоф сидел ближе к центру.

Он не разговаривал ни с кем. Слегка наклонившись вперёд, положив руки на стол, он смотрел не на экран, не в окно и не в лежащие перед ним бумаги, а куда-то между всеми этими предметами, туда, где, возможно, уже стояла планета GG-18 — не как объект обсуждения, а как старая вина, наконец вернувшая себе право быть услышанной.

Когда вошёл президент Международного космического агентства, объявлять его не пришлось.

Разговоры не оборвались резко; они просто не выдержали его появления и осыпались сами, как тонкий лёд под тяжёлым сапогом. Президент прошёл к своему месту, остановился, медленно оглядел зал, и за его спиной, в стекле, ослепительно белела дальняя вершина, будто сама гора слушала, что сейчас скажут люди.

— Сигнал подтверждён, — произнёс он.

Никто не задал вопроса.

— Источник — объект GG-18.

Несколько человек едва заметно шевельнулись. Имя планеты, почти двести лет лежавшее в закрытых слоях архивов, вдруг снова стало словом, которое можно произнести вслух, и это слово, пройдя через зал, изменило положение плеч, рук, лиц, взглядов.