Дмитрий Шульга – Возвращение (страница 3)

Он поднял глаза на Дэвида.

За эти несколько минут лицо Кристофа изменилось. Оно не стало испуганным; страх был бы проще и моложе. В нём появилось выражение человека, который узнаёт невозможное не впервые, но надеялся умереть раньше, чем оно снова назовёт себя вслух.

— Это GG-18.

Дэвид молчал секунду, пытаясь понять, должен ли он знать это обозначение.

— Что такое GG-18?

Кристоф перевёл взгляд обратно на экран, будто хотел убедиться, что строка всё ещё там и что теперь уже нет смысла отступать.

— Планета, — сказал он. — И станция на ней. Международная исследовательская зона. Почти двести лет назад её закрыли.

В аппаратном зале стало так тихо, что где-то в одном из блоков едва слышно изменил тон вентилятор.

— Закрыли? — переспросил Дэвид.

— Полностью. Люди ушли. Контуры обрезали. Каналы погасили. Осталась только дальняя пассивная метка, чтобы когда-нибудь можно было подтвердить, что объект ещё существует.

Кристоф посмотрел на строку, и Дэвиду показалось, что старик вдруг стал осторожнее даже в дыхании.

— Но оттуда не должно приходить ничего. Ни сигнала. Ни отклика. Ни слова.

Дэвид снова посмотрел на экран.

я скучаю

Теперь от этих двух слов веяло уже не странностью и даже не угрозой. Угроза всё-таки предполагает намерение, направление, силу. Здесь было другое: тонкий человеческий звук из места, которому люди давно отказали в голосе, памяти и праве обращаться к ним.

Дэвид почувствовал холод в спине, хотя в зале было тепло. Он поймал себя на том, что снова тянется к клавиатуре, и сам не понял зачем: проверить, ответить, стереть, коснуться — любое действие казалось лучше неподвижности.

— Ничего не трогай, — сказал Кристоф.

Дэвид кивнул, убирая руку.

Кристоф наклонился к экрану, ещё раз взглянул на индекс источника и едва заметно покачал головой. Это было не отрицание; скорее человек, который много лет прожил рядом с закрытой дверью, вдруг услышал из-за неё дыхание и понял, что дверь никогда не была пустой.

— Двести лет, — произнёс он почти беззвучно. — После двухсот лет молчания появляется это.

Дэвид ничего не ответил.

Кристоф поднялся. Кресло отъехало назад, мягко качнулось и остановилось. Несколько секунд он стоял, упершись ладонями в край стола, и смотрел не на экран, а куда-то мимо, в ту внутреннюю область, где память сопротивляется знанию, потому что знание уже поздно отменять.

Потом он повернулся к двери.

— Пойдём.

— Куда?

Кристоф не ответил.

Он уже шёл к выходу, и Дэвид двинулся следом почти автоматически, держа в руке распечатку. Они прошли по коридору, свернули к узкой боковой лестнице, ведущей выше, туда, куда ночью почти никто не поднимался. Здесь воздух был холоднее, суше, и пахло металлом, камнем, старой краской и тем едва заметным терпким запахом, который приходит в горах задолго до рассвета, когда ночь ещё глубока, но мир уже начинает менять температуру.

Дверь на смотровую площадку Кристоф открыл плечом.

Ночь ударила в лицо сразу.

После сухого воздуха станции она казалась почти живой: жёсткой, ледяной, огромной. Ветер шёл вдоль ограждения, трогал одежду, забирался под воротник, выхватывал тепло из рукавов и дыхание изо рта. Под ногами темнел настил, влажный от осевшего инея. За тонкой линией перил начиналась пустота.

Станция стояла слишком высоко для обычной человеческой жизни. Днём отсюда были видны снежные гребни, провалы ущелий, дальние хребты, уходившие один за другим в голубую дымку, но сейчас мир был чёрным и почти беспредметным. Только вершины угадывались по острым изломам на фоне неба, и над ними висели звёзды — густые, ясные, холодные, такие многочисленные, что небо переставало казаться пустым и становилось чем-то заполненным до предела.

Кристоф подошёл к самому краю площадки и остановился.

Дэвид встал рядом. Он всё ещё не понимал, зачем они вышли сюда, но после аппаратного зала это пространство, ледяное и огромное, казалось честнее. Внутри станции невозможное отражалось от стен и экранов; здесь оно хотя бы имело подходящий размер.

Внизу не было видно ничего, кроме темноты. В этой темноте можно было вообразить любое расстояние, любую глубину, любую смерть и любую планету.

Кристоф сунул руки в карманы халата, ссутулился от ветра и долго молчал.

Потом спросил:

— У тебя ещё есть виски?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что Дэвид повернул к нему голову не сразу.

— Есть.

Он вытащил металлическую фляжку и протянул ему.

— Немного.

Кристоф кивнул, взял фляжку, сделал глоток и поморщился. Ветер шуршал по металлу ограждения. Где-то ниже, под ними, едва слышно гудела станция. От дыхания шёл пар, сразу уносимый в темноту. Дэвид чувствовал, как холод постепенно пробирается сквозь одежду, но не двигался.

Кристоф смотрел перед собой — не на горы, не на звёзды, а туда, где для него, видимо, уже давно существовала другая темнота.

— Я расскажу тебе о GG-18, — сказал он наконец.

И только теперь Дэвид понял: Кристоф вывел его сюда не потому, что наверху было безопаснее.

А потому что некоторые вещи нельзя говорить под потолком.

Глава 1

Кристоф не сразу заговорил.

Он стоял у самого края смотровой площадки, ссутулившись от ветра, в своём нелепом халате, который был хорош разве что для тёплого коридора жилого блока, но совершенно не годился ни для этой высоты, ни для ледяной ночи, ни для тех двух слов, которые только что пришли из места, где давно не должно было оставаться ничего, кроме закрытых контуров, мёртвых приборов и старой человеческой вины.

Сам Кристоф, казалось, не замечал холода.

Или замечал, но относил его к числу тех неудобств, которые можно не принимать в расчёт, если рядом наконец произнесено то, о чём слишком долго молчали.

Ветер шёл вдоль ограждения, прижимал ткань халата к его худой спине, забирался под воротник Дэвиду, выхватывал изо рта пар и тут же уносил его в темноту. Под станцией лежала чёрная глубина, густая и бесформенная; над станцией стояли звёзды, такие ясные, что смотреть на них было почти физически неприятно, словно глаз получал больше света, чем должен был выдерживать человеческий разум.

Дэвид ждал.

Фляжка уже вернулась к нему, но он не убирал её в карман. Металл быстро остывал в пальцах, и это было странно утешительно: у мира ещё оставались обычные свойства. Железо холодело на морозе. Ветер сушил губы. Сердце, если его напугать достаточно сильно, начинало биться не в груди, а где-то выше, у самого горла.

— GG-18 была не просто планетой, — сказал Кристоф.

Дэвид повернул к нему голову.

Кристоф помолчал, и в этом молчании не было поиска слов. Скорее он знал их слишком много и теперь выбирал те, которые причинят наименьший вред правде.

— Они называли её объектом, — продолжил он. — Средой. Феноменом. Планетарной реактивной системой. В старых отчётах таких слов было достаточно, чтобы спрятать за ними страх, любопытство и желание нажать посильнее, если ответ не появляется сразу.

Он усмехнулся, но без веселья.

— Удобные слова вообще появляются первыми, когда люди боятся назвать вещь правильно.

— И как её надо было назвать?

Кристоф посмотрел вниз, в чёрную глубину под станцией.

— Живой.

Дэвид ничего не ответил.

Слово прозвучало негромко, почти буднично, но в этой высоте, среди ледяного ветра, чёрных гор и звёзд, оно вдруг стало слишком большим для человеческого рта. Дэвид почувствовал, как всё внутри него пытается сразу найти привычную форму: биология, экосистема, разум, полевая аномалия, саморегулирующаяся среда. Мозг, верный старым правилам, спешил подставить под неизвестное хоть какую-нибудь таблицу, чтобы оно перестало быть безразмерным.