Дмитрий Шимохин – Центровой (страница 5)

Знаками показал парням стоять, ждать, а сам скользнул к черному ходу.

Присел на корточки перед массивной дверью, вглядываясь в щель между рассохшимся полотном и косяком. Руки слегка дрожали — отходняк давал о себе знать. Сунув руку за пазуху, достал проволоку.

— Ну, давай, родная… — прошептал я одними губами. — Не подведи.

Осторожно ввел ее в щель. Металл тихо скрежетнул.

Продолжил вести, нащупывая холодное железо засова. Вот оно. Тяжелый язык крюка.

— Иди сюда… — прошептал я.

Язычок засова неохотно, миллиметр за миллиметром, пополз вверх. Тяжелый, зараза.

Еще чуть-чуть… Тук.

Глухой, мягкий звук падения металла о дерево прозвучал для меня слаще музыки. Путь открыт.

Ржавые петли тихо, жалобно скрипнули, но я тут же придержал створку, не давая ей распахнуться широко.

— Заходим, — махнул я парням. — Живо.

Кот и Упырь шмыгнули в темный проем, оставляя на полу мокрые грязные следы. Я зашел следом, бесшумно притворил за собой тяжелую дверь и накинул крюк обратно на петлю. Все. Мы внутри.

В нос ударил знакомый аромат казенного дома. Но сейчас он показался мне запахом безопасности.

— Наверх, — шепнул я. — Тихо, как мыши.

Мы двинулись к узкой лестнице для прислуги. Дерево скрипело под нашим весом.

Наконец, моя голова уперлась во что-то плоское. Люк.

Я передал мешок с инструментом Упырю. Уперся ладонями в доски, напрягся. Люк поддался с натужным скрипом.

— Лезьте, — скомандовал я шепотом.

Сначала подсадил Упыря. Тот, морщась от боли в руке, кое-как вскарабкался в черную дыру. Потом мы вдвоем затащили Кота, которого совсем развезло — он был похож на тряпичную куклу. Последним, подтянув мешок и чайник, залез я и аккуратно, чтобы не грохнуть, опустил крышку люка на место.

Здесь было прохладно, слышно, как дождь барабанит по железу кровли, но зато сухо. Вдоль стен громоздились силуэты сломанной мебели, накрытой белыми саванами чехлов, стопок пожелтевших книг.

Через маленькое, засиженное голубями слуховое оконце и несколько щелей в крыше пробивались косые, серые столбы утреннего света.

Я с облегчением сбросил мешок с инструментом на пол. Под ногами скрипнули толстые доски, подняв облачко пыли.

— Дошли… — выдохнул Упырь и сполз по стене на пол, баюкая перевязанную руку. Лицо у него было серое, как эта пыль.

Кот вообще ничего не сказал. Он просто рухнул на кучу какого-то тряпья и мгновенно затих. Контузия и усталость вырубили его, как выключателем.

— Отдыхайте, — тихо бросил я.

Сел на ящик, стянул сапоги. Ноги гудели, тело налилось свинцовой тяжестью, каждый мускул ныл. Адреналин отпустил, и навалилась дикая, черная усталость. Ну, по крайней мере, тут безопасно. Упал на спину, глядя в темные балки потолка, где колыхалась паутина.

Парни уже сопели. А ко мне сон не шел.

Я лежал с закрытыми глазами, но мозг продолжал работать, прокручивая события ночи. Вспышки выстрелов. Хрип умирающего бандита. Лай Куклы, который оборвался так внезапно…

Козырь не простит. Он потерял людей, потерял авторитет. Теперь он перероет весь город. И полиция…

Мысли путались, наслаивались одна на другую, превращаясь в вязкую кашу. Наконец, усталость взяла свое. Темнота накатила волной, утаскивая меня в тяжелое, без сновидений, забытье.

Проснулся я, когда серые сумерки утра уже сменились мутным светом петербургского полдня.

В слуховое окно бил скупой, рассеянный свет. Дождь перестал барабанить по крыше.

Парни тоже просыпались. Я сел, протирая лицо ладонями. Голова была тяжелая, во рту — привкус кошачьего туалета, тело затекло. Не сказать, что мы выспались как младенцы, но свинцовая тяжесть ушла. Руки больше не дрожали. Злость, холодная и расчетливая, вернулась, а вместе с ней прибавилось и сил.

День начался. И нам предстояло сделать очень много.

Живот подвело так, что казалось, урчание слышно даже на первом этаже. Организм, переживший стресс и холодную ночевку, требовал топлива.

Первым делом я глянул на своих бойцов. Упырь проснулся и сидел, привалившись к стене баюкал руку. Кот, хоть и оклемался немного, все еще был бледным.

— Так, инвалидная команда, — негромко скомандовал я. — Подъем. Дуйте на кухню.

Кот с трудом разлепил глаза, поморщился от света.

— А ты?

— А у меня еще обход. Идите. Только слушайте сюда внимательно. — Я строго посмотрел на них. — Если кто спросит — упали, дрова кололи, подрались с местными, что угодно. Но чтобы ничего о произошедшем. Поняли?

— Поняли, — буркнул Упырь, пряча перевязанную руку в рукав куртки.

— И главное. — Я поднял палец. — На кухне Даша. С ней — с вежеством. Заходите чинно, шапки ломаете. Скажешь: «Дарья, душа-девица, Сеня кланяться велел. Просил, если осталось чего в котлах, покормить». Не требовать. И девчонок, помощниц ее, не задирать и за косы не дергать. Узнаю, что обидели — лично уши оторву. Нам с кухней дружить надо.

— Да мы че, звери? — обиделся Кот. — Все сделаем по-людски.

— Вот и идите. Пожрите горячего — и сразу сюда, отлеживаться. Вам силы нужны.

Парни, кряхтя, поплелись к люку.

Я спустился следом, выскользнул во двор.

Дождь перестал, но воздух был сырой, тяжелый, пахнуло мокрым кирпичом и дымом. Я пересек грязный двор, стараясь не шлепать сапогами по лужам. Вот она, наша конюшня.

Тихонько заглянул.

В нос ударил густой, теплый дух: сено, лошадиный пот, навоз.

Гнедой стоял в углу, лениво пережевывая сено. А рядом, зарывшись в копну с головой, спали мои волки.

Васян раскинулся широко, как богатырь на печи. Рядом, свернувшись клубочками, сопели Шмыга и Спица. Мелкие жались к теплому боку Васяна, как щенки.

Живые.

Я выдохнул, чувствуя, как отпускает тугая пружина внутри. Спят. И пусть спят.

Будить не стал.

Теперь обратно.

В коридоре приюта я нос к носу столкнулся с Ипатычем.

— О, какие люди… — Он прищурился, глядя на меня поверх поленьев. — Какими судьбами?

— Дела, Ипатыч, дела, — уклончиво ответил я. — Слушай, есть у нас в хозяйстве доски лишние? И гвоздей жменя.

Старик остановился, сдвинул шапку на затылок.

— Доски? А на кой тебе?

— Да там, в кладовке, люк на чердак хлипкий. Заколотить его надо наглухо.

— Зачем это? — удивился старик. — А как лазить-то?

— А нечего там лазить, — жестко сказал я. — Сквозняк только гуляет, тепло выдувает. Да и пацаны повадились туда бегать. Нечего им там делать без спросу. Заколочу — спокойнее будет.

В этом была железная логика. Чердак теперь наш. Мне не нужно, чтобы кто-то сунул туда нос. Или чтобы мои оболтусы шастали в приют, когда им вздумается. Вход только один — с улицы, через черный ход.

— Хозяйственный ты парень, Сенька, — одобрительно крякнул Ипатыч. — Дело говоришь. Порядок должон быть. Поищу чего.