Дмитрий Шимохин – Центровой (страница 6)
— Спасибо. — И я направился к кабинету директора. Нужно было убедиться, что там все тихо.
Постучал и, не дожидаясь ответа, чуть приоткрыл дверь.
Владимир Феофилактович сидел за столом, что-то чертил в воздухе пальцем. Рядом, на приставном стуле, сидел Костя.
— … ибо чистописание, Константин Дмитриевич, есть дисциплина ума! — вещал директор, сияя от энтузиазма. — Вот, посмотрите на эту «а». Хвостик должен быть изящным!
Костя кивал, старательно выводя что-то в прописи.
Я постоял секунду в дверях. Они меня даже не заметили, увлеченные процессом. Идиллия. Деликатно кашлянул, прерывая урок.
Владимир Феофилактович вздрогнул, перо в руке Кости дрогнуло, оставив кляксу.
— А, Арсений! — учитель поправил пенсне, возвращаясь из мира каллиграфии в суровую реальность. Взгляд у него сразу потух, плечи опустились. — Ты что-то хотел? Случилось что? Или… полиция?
— Типун вам на язык, Владимир Феофилактович. Тихо все. Разговор есть. Касательно пополнения.
Я вошел и плотно прикрыл за собой дверь.
— У нас еще четверо мелких, — сказал я сразу без обиняков. — Они сейчас отсыпаются. Оформить бы их надо. Официально. В воспитанники. В списки внести.
Владимир Феофилактович тяжело вздохнул, снял пенсне и потер.
— Арсений… Голубчик. В какие списки? Мы сами тут на птичьих правах. Ты же знаешь. В кладовой — мышь повесилась. Куда ж еще четверых? Чем я их кормить буду? Своей совестью?
— Об этом не беспокойтесь, — жестко перебил я. — Я не нахлебников привел. Харч полностью на мне. Помогал и буду помогать!
Владимир Феофилактович вскинул на меня взгляд. В нем была смесь надежды и страха. Он догадывался,
— С вас, Владимир Феофилактович, только крыша над головой, койка в спальне и… — я кивнул на замершего Костю, — наука. Чтоб не зверенышами росли. И чтоб бумага была, все чин по чину: воспитанники такие-то, приняты тогда-то.
Он помолчал, глядя на огонь в печи. Потом махнул рукой — обреченно, но решительно.
— Ладно. Коли вопрос пропитания решен… Веди. Пусть Дарья их в баню сперва, вшей выведет, а потом ко мне. Впишем в книгу. Не гонять же детей на мороз, когда приют и так — одно название…
— Спасибо, — коротко кивнул я. — Не пожалеете.
Я повернулся, чтобы уйти.
— Арсений, — тихо окликнул меня Владимир Феофилактович.
Обернулся.
— Спасибо. Если бы не ты… Мы бы тут…
— Прорвемся, Владимир Феофилактович, — усмехнулся я, хотя на душе кошки скребли. — Главное — пишите. Красиво пишите. Чтоб комар носу не подточил.
На кухне жизнь, в отличие от кабинета директора, била ключом, хоть и била она по пустым желудкам. Тепло, пар, звон ложек.
Мои орлы уже устроились за длинным скобленым столом. Кот, забыв про контузию и бледность, соловьем заливался перед Дашкой. Она слушала, подперев щеку кулаком, и хихикала, хотя глаза оставались грустными. Упырь был прозаичнее: он молча, со скоростью молотилки, работал ложкой.
— Мир честной компании. — Я перешагнул порог.
Даша встрепенулась, схватилась за половник.
— Ой, Сеня! А я уж думала, не придешь. Садись, сейчас…
Она плеснула мне в миску варева. Я глянул в тарелку, и тоска взяла. Щи были сиротские в самом прямом смысле: мутная горячая жижа, в которой одиноко плавал прозрачный капустный лист да пара крупинок пшена. Ни жиринки, ни навара. К этому полагался ломоть хлеба.
— Прости, Сень, — тихо сказала Даша, видя мой взгляд. — Больше нет ничего. Утром последние крупы выгребла.
— Нормально, Дашутка. — Я подмигнул ей, быстро, по-армейски, закидывая в себя горячее. — Главное — горячо. А мясо мы добудем.
Вкуса почти не почувствовал, но желудок согрел.
— Доедайте, герои, — бросил я парням, отодвигая пустую миску.
Я уже хотел было скомандовать отбой, как из коридора донесся знакомый зычный голос.
— … Любезный мой Карл Иванович, ну кто так накладывает жгут? Вы же ему конечность омертвите раньше, чем гангрена начнется! Вы фельдшер или коновал с живодерни?
Я встрепенулся. Зембицкий! Доктор пришел. И, судя по ворчанию, он читал нотацию Блюму, а тот усердно сопел, оправдываясь.
— Кот, Упырь, за мной. В лазарет. Живо!
На кушетке кряхтел Сивый, которому Блюм менял повязку.
— Здравствуйте, Иван Казимирович. — Я шагнул вперед, оттесняя своих парней.
Подошел к нему вплотную. Блюм тактично отодвинулся к шкафчику с банками.
— Доктор, — шепнул я. — Вы Рябого видели? Слова передали?
Зембицкий нахмурился, взгляд его стал жестким и прагматичным.
— Видел, Арсений. Плох твой Рябой. Перитонит у него разлитой. Живот как доска, жар, бредит. Если срочно не резать — отойдет к праотцам за пару дней.
— Возьметесь? — быстро спросил я. — Операцию сделать?
— Рискованно. Но я готов. Только ты понимаешь, Арсений, цена за такой деликатный случай будет соответствующая.
— Оплачу. Сделайте все по высшему разряду. Он мне живым нужен.
— Сегодня вечером узнаю, разрешат ли мне провести операцию в арестантском отделении. И сколько придется за это заплатить. Утром скажу, во сколько все выйдет.
— Если помощь нужна — готов помочь, — добавил я. — Могу инструменты подавать или слугой при вас побыть для отвода глаз.
Доктор посмотрел на меня с интересом.
— Рука у тебя твердая, я помню. Учту. А сейчас… — Он заметил жмущегося на кровати Яську. — А ну-ка, малец, иди сюда. Покажи свою культю.
Яська слез с кровати и подошел, шмыгая носом.
Доктор осмотрел его руку, где не хватало пальцев.
— Так… Блюм, обработайте ему тут все карболкой.
Пока Блюм возился с Яськой, Зембицкий решил поразвлечься.
— Ты знаешь, что твое шепелявение можно вылечить? — улыбнулся он Яське. — Только для этого надо произносить народные поговорки. А скажи-ка мне, голубчик, «от топота копыт пыль по полю летит».
Яська насупился, набрал воздуха:
— От топота копыт пыль по полю летит!
— Ого! — Зембицкий вскинул брови. — А теперь «цапля чахла, цапля сохла, цапля сдохла».
Яська покраснел:
— Сапля захла, сапля сохла… Тьфу, плопасть! Сапля сдохла!
Лазарет грохнул смехом. Сивый на кушетке зашелся кашлем от хохота и заговорил:
— Это все ерунда, дохтур. Вот пусть лучше повторит, как у нас в деревне говаривают, «рыла свинья белорыла, тупорыла; полдвора рылом изрыла, вырыла, подрыла!»
Все застыли. Яська посмотрел на Сивого как на личного врага:
— Посол на суй! — наконец, звонко выдал он. — Я тебе Петлуска, сто ли, веселить вас, висельников⁈