Дмитрий Шимохин – Центровой (страница 7)

Хохот стоял такой, что Блюм выронил пинцет. Когда все немного успокоились, я решил добить компанию.

— Ладно, Яська, не серчай. А такое сможешь? — И выдал пулеметную очередь: — В недрах тундры выдры в гетрах тырят в ведра ядра кедров… вытру гетрой выдре морду — ядра в ведра, выдру в тундру!

Тишина стала гробовой. Зембицкий вытаращился на меня. Блюм перекрестился.

Яська посмотрел на меня с нескрываемым ужасом:

— Плислый… — прошептал он. — Ты лузсе мне есзе два пальца отлезь, а такой суйни говолить не заставляй!

Все присутствующие буквально грохнули гомерическим хохотом.

— Ох, уморили… — Зембицкий вытер слезы.

— Так, балаган окончен. Кот, Упырь, на кушетку, — скомандовал я.

— Да чего уж… — начал Кот.

— Доктор, посмотрите! — обратился я к Зембицкому.

— Глянем, — усмехнулся он, разматывая мои повязки. — Так-с… Обработано неплохо. Арсений, твоя работа? У тебя талант, батенька. Но швы наложить придется. Блюм, иглу и шелк! Терпите, герои, сейчас будет больно по науке.

Зембицкий уже вовсю орудовал иглой, зашивая Упыря. Блюм подавал шелк, Сивый кряхтел на кушетке. Я понял, что больше здесь не нужен.

Кивнул Зембицкому, похлопал Яську по плечу и вышел из лазарета. Пора было проверить, как там наши сарайные сони.

Выйдя во двор, я увидел, что банда наконец-то восстала из сена. Васян, щурясь от дневного света и почесывая мощный затылок, вел за собой мелких и Шмыгу со Спицей. Вид у всех был помятый, в волосах солома. Выспались.

— О. — Васян зевнул так, что челюсть хрустнула. — Мы это… продрали зенки. Коня напоили. Че делать-то?

— Делать всегда есть чего. — Я остановился посреди двора, оглядывая их. — Васян, иди на кухню, там Даша парням щи наливала, может, и вам чего осталось. А ты, Спица, задержись. Разговор есть.

— Прогуляйся в сторону своей бывшей хозяйки. Амалии. Аккуратно, в саму лавку не суйся, примелькаешься. Посмотри, что там и как. Нам надо почву прощупать. Вставила ли новые окна. — И это не все. — Я притянул Спицу за плечо поближе. — Ты у нее в лавке долго ошивался, всех соседей знаешь. Пройдись, посмотри. Вспомни, кто там еще из хозяев обитает. Что за люди? Есть ли такие же негодяи, как Амалия? Кто жадный до одури, кто пакостный? Нам надо знать, у кого денежки водятся и кто за спокойствие готов отстегнуть.

Я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза.

— Мне нужна раскладка. Нам требуются цели. Понял?

— Все понял, — кивнул он, и в глазах загорелся азарт.

Спица тут же, вильнув хвостом, исчез в подворотне — отправился к лавке Амалии Готлибовны.

Я же, расслышав удары в другой стороне двора, за хозяйственными постройками, направился туда.

Это оказался Ипатыч, кряхтя и поплевывая на ладони, он споро орудовал колуном. Свежие березовые чурбаки с треском разлетались, обнажая белую, пахучую плоть древесины. Завидев меня, старик воткнул топор в колоду и кивнул на стопку горбыля в стороне.

— Вон твои доски с гвоздями.

— Спасибо, Ипатыч. Слушай, дело есть. Надо бы баню истопить.

Он аж поперхнулся, потянувшись за кисетом.

— Баню? Ты в уме ли, парень? Дров-то немного, на месяц едва-едва. А ты — мыться! Рано еще, до субботы потерпите.

— До субботы нельзя. — Я подошел ближе, придавливая авторитетом. — Вон у нас пополнение. Если сейчас вшей не вытравим и одежу не простирнем, они весь приют за неделю в чесотку вгонят. Тебе оно надо? Меня за это по головке не погладят, да и замаемся их потом выводить.

Мой авторитет в приюте после последних событий вырос так, что даже старый ворчун начал прислушиваться.

— Ох, разорители… — буркнул он, но за топором потянулся. — Ладно. Протоплю слегка, чтоб водичка тепленькая была да пар пошел. Но только быстро! И без озорства.

— Прослежу лично, Ипатыч.

Приютская баня была приземистым, закопченным строением в углу двора, наполовину ушедшим в землю. Внутри пахло старым веником, мокрой древесиной и многолетним щелоком. Тесно, темно, окна — крохотные щели под самым потолком, затянутые паутиной. Но когда печь-каменка начала отдавать первый жар, а в чанах зашумела вода, место показалось нам раем.

Мылись скопом. Пар столбом, плеск воды, грохот лоханей. Я сам взял в руки мочалку из липового лыка, следя за процессом.

— Прыщ, три спину Шмыге! Мыла не жалейте, Ипатыч кусок дал — весь изведите, но чтоб ни одной гниды не осталось!

Особое внимание было к Яське.

— Стоять, водолаз! Руку береги.

Я взял чистую ветошь и кусок непромокаемой клеенки, которую прихватил из лазарета, и туго обмотал его искалеченную кисть выше локтя.

— Будешь одной рукой плескаться. Намочишь — заставлю выдр в гетрах пять раз повторить. Понял?

Яська испуганно кивнул и послушно прижал замотанную руку к груди, смешно оттопырив локоть. Несмотря на неудобство, он умудрялся поливать себя из ковшика так лихо, что брызги летели во все стороны.

Выходили из бани распаренные, красные как раки, но чистые. Одежду, которую девчонки-воспитанницы успели наскоро сполоснуть и подсушить у печи, натягивали на голое тело.

На чердак же тащили старые матрасы, набитые слежавшейся соломой, которые Ипатыч разрешил забрать.

Как раз в это время во двор начали возвращаться старшие приютские — те, кто работал в городе подмастерьями да разносчиками. Они шли усталые, хмурые, и вид нашей процессии — с матрасами на плечах и новыми рожами их явно не порадовал.

— Это что еще за заморыши? — вякнул щербатый, бывший подпевала Жиги, перегородив нам путь.

Он протянул руку, желая толкнуть мелкого Прыща.

Но Васян, шедший вторым с двумя матрасами под мышками, просто сделал шаг вперед и посмотрел на щербатого сверху вниз, тень от его плеч накрыла задиру целиком.

— Зубы жмут или в себя поверил? — прогудел Васян. Спокойно так.

— Да ладно, Вась… я ж пошутил… — пробормотал тот, вжимаясь в стену.

— А я нет! — глянул на него Вася.

Мы прошли мимо не оглядываясь.

Дотащив матрасы до кладовки, я дождался, пока парни закинут их на чердак.

— Обустраивайтесь и отдыхайте. Я пойду люк забивать.

Взял молоток и доски Ипатыча. Пора было окончательно отделить нашу нору от мирного приюта.

Спица вернулся, когда тени во дворе стали длинными и синими. Вид у него был торжествующий: кепка набекрень, глаза горят. Он прямиком направился ко мне, на ходу вытирая пот со лба.

— Вызнал! Амалия-то, змея подколодная…

— Потом. — Я осадил его коротким жестом. — Сейчас — в баню. Там протопили. Ополоснись, смой пыль — и в люльку на пару часов. В ночь пойдем на дело. Сил наберешься.

Он осекся, кивнул и, подхватив узел с вещами, рванул в сторону бани.

Ночь накрыла Петербург липким, тяжелым одеялом. Туман, пришедший с залива, был таким густым, что газовые фонари на набережных казались тусклыми, умирающими светляками. Самое время для тех, кто не ищет встреч с законом.

Мы вышли из приюта бесшумно. Кот натянул кепку до самых бровей, надежно пряча бинты; Упырь, бледный, но решительный, прижимал раненую руку к животу, пряча ее в глубоком кармане куртки. Я не хотел его брать, но он только зубами скрипнул:

— Сень, я в доле. Вытерплю. Чай, не баба.

Васян шагал впереди, ведя под уздцы мерина. Телега, нагруженная старой соломой и рваной рогожей, подрагивала на выбоинах. Воровской инструмент кинули на дно, под солому. С собой я захватил склянку с остатками лауданума и пару кусков хлеба и колбасы — на случай встречи с особо брехливым кобелем.

Красные склады — огромные кирпичные монстры, хранившие в своих недрах миллионы, — выросли из тумана внезапно. Меж ними петляли маневровые железнодорожные пути, а вдали терялись в тумане очертания железнодорожного моста через Обводной канал.

Не доезжая сотни саженей до первых пакгаузов, я поднял руку.

— Стоп. Колеса!

Васян и Кот быстро, слаженными движениями обмотали обода телеги толстой дерюгой, закрепляя ее бечевкой. Теперь телега не грохотала по булыжнику, а лишь мягко, почти неслышно ухала.

Склады номер два и шесть отпали сразу: у массивных дверей, освещенных яркими фонарями, маячили фигуры в серых шинелях. Охрана стояла плотно, покуривая и перекликаясь в тишине.