Дмитрий Шатров – Ренард. Зверь, рвущий оковы (страница 38)
Юный воин так распереживался, что прозевал окончание казни, пропустил мимо ушей проповедь преподобного и не заметил, как командир забрал повод своего коня. Очнулся лишь с появлением храмовника, сунувшего острый нос в переулок. Кстати, это был шанс себя показать, но Армэль его вновь упустил.
Просто не знал о заклятой вражде Псов и воинов Храма. Чернорясого он воспринимал, как соратника, брата по вере, поэтому искренне изумился, когда Блез взбеленился и схватился за топор. Стычка однозначно закончилась бы кровью, не вмешайся отец Абсолон.
— Спокойнее, дети мои, спокойнее, — сказано было тихо, но даже боевые жеребцы Псов присели на задние ноги и присмирели. — Успокойся, брат Гаэтан. Это добрые сыновья святой церкви. Не стоит проливать их кровь.
Услышав чарующий голос, Армэль замер и с восхищением воззрился на святого отца. Странно, но он сейчас испытывал те самые чувства, что и на Первом Причастии — благоговение, если совсем обобщать. Преподобный словно воплотил все его детские идеалы — влиял на умы не железом, но словом, и каждому нашёл что сказать. Драчливого Гаэтана успокоил, Ренарда заслуженно похвалил, Блеза пожурил за гордыню и поставил на место…
— Ну, ничего, ничего. Я уверен, что ты себя ещё проявишь к вящей славе Господней…
Армэль понял, что эти слова адресовались ему, и растрогался. Снова чуть не до слёз. Под звуками чудесного голоса обиды исчезли, боль унижения улетучилась… смрад испражнений, правда, остался, но дышать стало легче. Армэль испытал такой прилив благодарности, что был готов за отца Абсолона хоть сейчас жизнь положить.
За него и за общее дело.
***
Скрипели колёсами телеги, пятки храмовников выбивали пыль из просёлка, могучие дестриэ взрывали подковами грунт. Процессия Несущего Слова неотвратимо шла к своей цели и везде они сеяли разумное, доброе, вечное. Методы преподобного даже у Армэля вызвали сомнения, но Ренард и Блез сами не вмешивались и ему не давали.
Поначалу Армэль списывал всё на чрезмерную исполнительность помощников — храмовники оказались любителями крушить и ломать. Но когда вместе с хозяином сожгли придорожный трактир, он надолго задумался. Пытался найти оправдание отцу Абсолону и сколько ни старался, не мог.
Впрочем, не ему осуждать верховного иерарха Святой Инквизиции. Несущий Слово лучше знает, кого наставлять, кого поругать, а кого предать смерти. Может это трактирщик закоренелый злодей и еретик, каких свет не видывал… тем Армэль себя и успокоил. А когда они прибыли в деревню под названием Фампу и вовсе убедился в правильности этих мыслей. Поначалу.
Процессия остановилась у старенькой церкви, храмовники рассыпались по округе, оставив с десяток братьев у телег, крытых рогожей. Вскоре потянулся местный народ. Отец Абсолон встречал их у порога господнего дома. Он с доброй улыбкой благословил случайную женщину, по-отечески взъерошил вихры рыжего мальчишки, ласково огладил косу веснушчатой девочки. Последним явился деревенский староста.
— Все ли пришли? — участливо поинтересовался преподобный.
— Вроде да, — подумав, ответствовал тот. — Все здесь.
— Ну раз так, и ты заходи, — подтолкнул его к дверям отец Абсолон и многозначительно посмотрел на брата Гаэтана: — Начинайте.
Тот подал знак, и два храмовника закрыли двустворчатые двери, подперев их прочными жердями. Остальные похватали из телег охапки можжевелового сушняка и начали обкладывать ими храм. Пламя занялось от единой искры и стремительно побежало по бревенчатым стенам. Внутри запричитали непонимающие люди.
- За что их? — прохрипел Армэль.
- Это не твоё дело, юнец, — в голосе Несущего звякнула сталь. Острая, холодная, смертельная, как стилет. Но когда тот же вопрос повторил Ренард, ему отец Абсолон счёл нужным ответить. — Культ здесь корни пустил. Трёх сестёр. Поклоняются и невинных людей в жертву приносят. Великий грех
- Но не все же! Дети в чём виноваты? — не унимался Армэль.
- Всё в руках Триединого, сын мой, — святой отец сложил ладони в молитвенном жесте. — Господь сам разберётся, кто виновен, а кто нет. Непорочные души попадут сразу в рай. Или ты готов оспорить право Господа судить человеков?!
Глас Абсолона набрал силу, взгляд полыхнул ледяной синевой и впился в юного рыцаря, словно освящённый арбалетный болт. Ренард ухватил Армэля за шиворот и оттащил в сторону. У Несущего Слово хватит власти и силы проклясть даже матёрого Пса, не стоит его провоцировать. Но церковник уже о них позабыл и жадно вдыхал запах дыма, щедро сдобренного горелой плотью.
- Всеблагой отец! — раздался вопль с другого конца деревни.
По центральной улице бежал, подобрав рясу, храмовник, выбивая деревянными сандалиями пыль.
- Ко… ковен! Всеблагой отец, я выявил ковен! — задыхаясь, проговорил он.
- Где? — хищно подобрался отец Абсолон.
- В Три… Трикадере, тут недалеко. Я покажу.
***
Лесная поляна. Дольмен — кольцо из массивных валунов. Гранитный менгир отдалённо похожий на женскую фигуру. Вокруг танцуют девы. Другие, у алтаря, наполняют сосуды. Белым, тягуче янтарным и красным, как венозная кровь. Молоко, мёд и вино. В тарелках — краюхи пшеничного хлеба, варёная репа и мочёные яблоки прошлогоднего сбора.
Ещё одна дева, — наверное, старшая, — украшает идола лентами и цветами…
В кустах схоронились храмовники, брат-экзекутор и отец Абсолон. Псы стояли чуть поодаль, успокаивая коней. Местный священник что-то громко нашёптывал Несущему, явно набивая себе цену.
- Что они делают? — еле слышно прошептал Армэль, ещё не отошедший от массовой казни в Фампу.
- Культ Деа Матроны, — так же тихо ответил Ренард. — Приносят богине земли дары, взыскуя нового урожая.
- И что тут такого?
- Ересь, — равнодушно пожал плечами Ренард.
- В чём ересь? Они же не людей в жертву приносят…
- Цыц, оба! — шикнул на них Блез, — договоритесь у меня!
Ренард и Армэль замолкли, но ненадолго.
- Извести еретичек! — лязгнул святой отец. — Во имя Господа нашего и его сыновей!
Храмовники, как один, выскочили из зарослей и рванули к алтарю плотным строем. Псы подстегнули коней и выметнулись следом. Только Армэль остался стоять. Сжимал в руках арбалет и задумчиво смотрел в спины братьям по вере.
Он полностью потерялся и не знал, кому доверять. Где свои, где чужие? Кого миловать, а кого карать? И почему владея такой силой слова, отец Абсолон с лёгкостью прибегнул к мечу.
Он смотрел и старался не видеть, как взметнулся и рухнул топор Бородатого. Как полетели красные брызги с ритуальных крестов. Как Ренард погнался за легконогой беглянкой. Как занёс меч. Как запнулся, не желая его опускать. И всё-таки опустил.
В небо ударил тугой алый фонтан, сияние голубого клинка померкло. Девичья голова отлетела и укатилась в траву, запутавшись в ней пшеничными косами. Стройное тело потеряло грацию лани и бесформенным кулем рухнуло под копыта коня.
Армэль закрыл глаза. Он не хотел на всё это смотреть.
Желание улучшать мир напрочь прошло.
Глава 20
Ренард застыл в седле, до боли смежив веки, и боялся их случайно открыть. Он знал, что увидит, но желал сберечь образ Аннет. Тот самый, единственный. Светлый. Рыцарь ударил Чада коленом, конь послушно развернулся и тихо пошёл.
Куда?
Сейчас разницы нет — внутри словно что-то оборвалось. Что-то, незримо привязывающее его к жизни.
Ренард чувствовал, как наливается гранитной тяжестью сердце, как сжимается горло, не давая вдохнуть, как немеют пальцы на эфесе меча… Меча, которым он убил свою любовь.
Он!
Убил!
Свою любовь!
На самом деле он убил больше — последнее светлое, чистое, доброе, что оставалось ещё в его огрубевшей душе.
Ренард хотел отбросить меч, но передумал — меч всего лишь оружие, его направляет рука. Хотел отрубить себе руку, но не стал — вторая-то останется. Хотел броситься на клинок грудью и уже освободил одну ногу из стремени, но тоже остановился.
На него вдруг снизошло озарение.
Он — Пёс Господень — его карающая длань. Но всего лишь десница. Оружие, пусть и божественное. И направляет это оружие не только Господь. Власть есть и у глашатаев его воли. И сейчас эти глашатаи ошиблись. И поплатятся за это.
Сердце вновь забилось сильней, с груди будто слетели оковы, на смену неизбывной тоске пришёл гнев. Ренард пронзительно гикнул и пустил коня вскачь.
Он нашёл виноватого.
Кровь можно смыть только кровью, и Ренард её прольёт.
***
Когда дестриэ летит в битву, под его копытами трясётся земля. Сейчас она содрогалась. Чад почуял ярость хозяина и теперь желал одного — крушить врага вместе с ним. Сшибать широкой грудью, бить копытом, кусать. Ломать кости, перемешивать плоть в кровавую кашу, отнимать жизни. До последнего вздоха. Чужого и своего.
Ренард стоял в стременах, удерживая меч на отлёте. Клинок полыхал божественным светом, но сияние ярче стократ вырывалось сквозь щели забрала. Он скакал молча, уподобившись безмолвному Анку, и не отрывал пламенеющий взгляд от Несущего Слово. И было написано в этом взгляде:
Сейчас ты умрёшь!
…
— Ренард!!! — заорал Блез, обернувшись на грохот копыт.