Дмитрий Шатров – Двоедушец. Книга 1 (страница 7)

Нашёл, когда в коридоре уже затопотали матушкины шаги в сопровождении частого перестука Аглаиных каблучков.

Мольберт стоял развёрнутым к двери. А поверх бездарной мазни чернел текст с каллиграфическими завитушками.

«Дражайшая маменька, взывает к тебе твой любимый сынок Мишенька…»

Вот же говнюк!

Глава 4

«Дражайшая маменька, взывает к тебе твой любимый сынок Мишенька. Умоляю, пошли за отцом Никодимом, пусть скорее придёт и сотворит обряд святого изгнания. Моё бренное тело захватила злобная сущность и подвергает меня немыслимым мукам, физическим и душевным, сил нету больше терпеть. Немыслимой хитростью я на краткий миг обрёл волю и прошу помощи. Не знаю, свидимся ли ещё…» И витиеватая закорючка в качестве подписи.

Какой стиль, какой слог… И так жалостливо написал. Прямо слезу вышибает.

«Ладно, гадёныш, я с тобой ещё разберусь…» – мысленно пообещал я и стремглав выскочил из кровати.

Думать, как он это смог провернуть, было некогда. Времени хватило, только чтобы развернуть мольберт к окну и схватить первое, что подвернулось под руку. Когда дверь открылась, я увлечённо возюкал самой большой кистью по холсту, периодически обмакивая ту в чёрную краску, и напевал под нос песенку про художника.

– Мишенька, золотко, ты рисуешь? – охнула маменька, в умилении подперев ладошками щёку.

– Пишешь, маменька, – поправил я, изобразив оскорблённое достоинство, и сделал широкий мазок. – Художники пишут, рисуют дети. Каракули.

– Ох, прости, милый, – извинилась она и шагнула ближе, пытаясь взглянуть на холст сбоку. – А можно мне… Ну хоть одним глазком?

– Незаконченные работы никогда никому не показываю, – придержал я мольберт. «Умоляю, пошли за отцом Никодимом», зараза, никак не закрашивалось. – Ты должна уже привыкнуть…

На самом деле хрен его знает, много ли было тех работ, показывал Мишенька свою мазню, не показывал… но, судя по всему, угадал. Маменька отступила и, поумилявшись ещё немного, ушла восвояси. Аглая поставила поднос с завтраком на край комода и шмыгнула следом…

– Стоять! – рявкнул я и для верности активировал способность псионика.

Служанка замерла, как прибитая. Сработало, нет – я не понял. Она и без дара боялась меня как огня и слушались с полуслова. Интересно, чем Мишенька её так застращал? Грязно приставал, что ли?

– Фитцджеральда мне позови… нет, лучше Трифона, Фитцджеральд мне не нравится. Слишком постная рожа.

Последнюю фразу я договаривал в пустоту – Аглаю смело, как веником. Только в щель приоткрытой двери высыпался заполошный перестук каблуков.

– Будем считать, что сработало, – хмыкнул я и вернулся к своему занятию.

Кстати, надо про отца Никодима разузнать поподробнее. Экзорцист мне нынче требуется меньше всего.

Сейчас надо ограничить ночные перемещения Мишеньки.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что именно произошло. Я сейчас уставал, как лошадь в каменоломне, и засыпал, не коснувшись подушки. Мелкий говнюк воспользовался ситуацией и каким-то образом вернул контроль над телом. Тонкости ещё предстоит выяснять, но в целом суть проблемы понятна.

Я замазал холст вторым слоем, посмотрел с разных ракурсов – вроде не видно. На всякий случай глянул на просвет – тоже ничего. Остаётся надеяться, что рентгеновскими лучами моё творение просвечивать не будут.

– А назову-ка я эту картину «Смоляной квадрат», – осенило меня в порыве творческого вдохновения. – А что? Символично…

– Чего звал, барин? – прокатился по комнате густой бас, заставив меня вздрогнуть от неожиданности.

«Нет, положительно надо возвращать интуита», – с досадой подумал я и, отложив кисть, поднял на Трифона донельзя недовольный взгляд.

– Испугал, чёрт здоровый! Ты чего так подкрадываешься?!

– Дык не подкрадываюсь… всегда так хожу, – пожал плечами верзила и повторил: – Дык звал-то чего?

– Скажи, дружище, ты можешь достать наручники? – спросил я.

– Эт кандалы, что ль, ручные? – уточнил он. – Дык легко. Ща сбегаю в холодную да принесу, которые поновее… Ну дык чего? Несу.

– Да неси уже, дыг-дыг, – передразнил его я.

Далеко эта холодная, близко – мне неизвестно, поскольку я до сих пор не покидал своей комнаты.

Трифон обернулся приблизительно за десять минут. Я как раз успел отмыться, умыться и съесть завтрак.

– Вот, барин, такое пойдёт? – показал он что-то вроде наших полицейских наручников, только помассивнее и цепь подлиннее.

– Сейчас и проверим.

Я забрал у него оковы, примерил к балясине на кровати – подходило тик в тик. Трифон с неподдельным интересом следил за моими манипуляциями.

– Барин, эт ты чего такое удумал? – подозрительно прищурился он.

– Ты тайны хранить умеешь? – развернулся я к нему и перешёл на доверительный тон.

– Отож, – громыхнул он, колыхнув бородищей. – Могила. Ты только растолкуй, чего надо хранить?

– Значит, слушай меня внимательно и запоминай. Вечером, как все улягутся, незаметно проберёшься сюда и прицепишь меня к кровати за руку. Ключ унесёшь. А поутру спозаранку вернёшься и отомкнёшь. Понял?

– Отож. Мы ж не пскопские, чего ж не понять, – важно кивнул он и тут же нахмурился. – Ток я в толк не возьму, на кой ляд это те пригорюнилось?

– Хожу по ночам, – брякнул я первое, что пришло в голову. – Боюсь ногу сломать, Пётр Петрович тогда заругает.

– Ага, – выпятил губищу Трифон. – Дык давай я тя ща пристегну. Чего лишнего ноги топтать? Сапоги они, чать, не казённые.

– Пристегнёт он. А по нужде как ходить? Под себя?

– Эт да. Под себя – эт не дело, – с пониманием покивал он и тут же снова спросил: – А тайна-то в чём? Мож, лутше, наоборот, лекарю-то всё рассказать? Как на духу. Он, глядишь, и присоветует чего от твоей хворобы?

– Не хочу, чтобы маменька волновалась.

– Эт да. А мож…

– Трифон! – гаркнул я, теряя терпение. – Слушай сюда!

– Слушаю, вашбродь! – отрапортовал тот и вытянулся по стойке смирно.

– Вечером, как все лягут, придёшь незамеченным и прикуёшь меня к кровати. Утром, до света, отстегнёшь, – проговорил я, прожигая его взглядом удава, и одновременно активировал дар Убеждение. – Уяснил?

– Так точно, вашбродь!

– И никому ни гу-гу.

– Как прикажете, вашбродь!

– Всё, иди. И ключ, смотри, не потеряй, – крикнул я ему в спину и подумал: «Из бывших военных, что ль?»

– Не сумлевайтесь, вашбродь, – прилетело из коридора.

«Надо к нему присмотреться, – задумался я и мстительно улыбнулся, вспомнив о Мишеньке. – Посмотрим, как ты теперь исхитришься».

– Как самочувствие дражайшего пациента?

В дверь вошёл Пётр Петрович со своим обычным приветствием и, как всегда, в прекрасном расположении духа. Ну ещё бы я был не дражайшим. Интересно, сколько ему маменька за меня забашляла? Очевидно, достаточно, чтобы он вот так улыбался в тридцать три зуба, двадцать четыре на семь.

– Нормально, – ответил я. – На пробежку собрался.

С понедельника я действительно поставил в график пробежки. Выносливость – наше всё, да и сильные ноги никому ещё не мешали. Слышал, что ноги – второе сердце. Или это про икроножные говорили? Да пофиг, один хрен ноги.

– Милейший, вы не перестаёте меня удивлять. – Пётр Петрович посмотрел на меня поверх круглых очков. – На такой прогресс я рассчитывал минимум к концу третьей недели. Но раз уж так пошло, то… Нет, давайте-ка я вас сначала осмотрю.

– Давайте.

Не знаю, что док там себе замышлял, но сегодня он не ограничился привычными манипуляциями. Нет, осмотрел, но после осмотра извлёк из саквояжа сложную приблуду с разноцветными линзами. Похоже, налобное зеркало ЛОР-врача скрестили с глазной лупой часового мастера. Потом взяли, что получилось, и снова скрестили, но уже с очками для подбора диоптрий. С очком. Короче, жуткая хрень.

– Дефектоманоскоп, – пояснил Пётр Петрович, заметив мой заинтересованный взгляд, и нацепил приблуду на голову. – Помнится, вы просили у меня целебную магию. Думаю, сейчас самое время. Так-с, постарайтесь не шевелиться, я гляну, что у нас с каналами…

Прежде чем я успел возразить, он уже совместил две линзы и теперь подкручивал один из многочисленных верньеров – очевидно, для тонкой настройки.