Дмитрий Ромов – Тебя услышат. Том 2 (страница 9)

— Из Ленинска? — переспросил он. — И что? Пешком, что ли, дошли?

— Да почему пешком-то? — ответил Шершень. — Ехали на машине, потом бензин кончился. На заправках молчуны кругом. Вот пошли посмотреть, можно ли тут у вас разжиться бензинчиком.

— Где машина-то?

— У моста.

— Так это почитай десять километров отсюда.

— Ближе ничего не было.

— Ну, ладно... Давайте, потихонечку. По одному, чтоб я руки видал!

Он отступил от ямы. Тут же вниз опустилась стремянка.

— Давай, Кум. Ты вперёд, я замыкаю.

Кряхтя от боли в ноге и в груди, я поднялся по лестнице. Дед стоял с двустволкой и держал меня на мушке.

— Вылезай, вылезай, — кивнулон. — Вставай вот здесь.

С другой стороны ямы стояли двое молодых, здоровых амбала. Небритых, заросших. Рожи были сытые, глазки маленькие. На парнях были майки-алкоголички. На плечах красовались татуировки.

— Давай, давай, чего стоишь? Выползай, касатик. Второй, тоже вылазь, не спи.

Лестница застучала, и из ямы появилась голова Шершня.

— Смотри-ка, какие путешественники, — хмыкнул дед и кивнул двоим из ларца одинаковым с лица. — Говорят, не разбойники. Только ты наружи их посмотри.

— Ага, ты, старый, сам в зеркало-то давно гляделся? — ощерился Шершень.

— Так, парни, встали ровненько…

Белобрысые держали в руках ружья.

— А чё за дела? — рассердился Шершень. — Батя, всё ж нормально.

—Не кипишуй, сынку. Всё щас проверим и отпустим, — хмыкнул дед. — Идите за мной. В здание.

Подул лёгкий ветерок и принёс запах свинарника. Двери были сбиты из грубых досок, а масляной краской прямо на стене было написано: «Борька». Борька захрюкал.

— Так, встали. Руки в гору.

— Батя, ну ты вертухай в натуре, — усмехнулся Шершень, и в этот момент мне прилетело по затылку.

Долбануло со всей силы. Свет погас. Я отрубился.

+++

Когда я очнулся, болело всё. И грудь, и нога, и голова, и шея, и поясница. Воняло вообще жесть. Я пошевелился, пытаясь понять, где нахожусь. Подо мной были грубые доски. Во рту стоял вкус металла и желчи. Всё пересохло, хотелось пить. Опустились сумерки. Я попытался подняться, застонал и захрипел. Нащупал что-то мягкое рядом, повернул голову. Это был Шершень. Он лежал с вывалившимся языком. Я толкнул его в плечо.

Он тихо застонал.

— Николай Петрович, — едва шевеля языком, проговорил я.

Тут же рядом кто-то захрипел и заорал, затопал.

— Свинья, — прошептал Шершень, открывая глаза.

Да, это был не молчун, а хряк. Борька. Он возмущённо и громко захрюкал.

— Сука, дед! — добавил Петрович. — Лопатой отоварили.

Пошатываясь и хватаясь за толстые железные прутья, я встал на ноги. Мы находились в клетке. Реально, в железной клетке, установленной в углу свинарника. Борька, услышав меня, заорал.

— Голодный падла! — проскрипел Шершень, тоже поднимаясь на ноги.

Поднявшись, я глянул в оконце, за ним можно было разглядеть только красное заходящее солнце.

— Охренеть, Николай Петрович! — скривился я.

— Вот и верь после этого людям. Да, Кум?

Он попытался сплюнуть, но не смог, во рту всё пересохло.

— Э-э-э! — заорал Шершень — Эй, твари конченые! Сюда!

В ответ раздалось лишь хрюканье и визг хряка. На двери клетки висел здоровый гаражный замок. Не классический висячий, а такой, со стержнем, вставляемым сбоку.

— Давай, Николай Петрович, покажи чудеса. Ловкость рук и никакого мошенства.

— Я тебе Остап Бендер что ли, замки ногтем открывать? Хоть бы проволочку какую…

Он обшарил карманы. Осмотрел даже пуговицы, но ничего подходящего не обнаружил.

— Глянь, что у тебя, — кивнул он. — Может, пинцет какой или булавочка? Хотя какая нахрен тут булавочка…

Он схватился за дверь и начал её трясти. Но сварена она была на совесть из толстых арматурных прутков, выкрашенных белой известью и с мощными петлями. Устав, он опустился на дощатый пол и привалился к задней стене, сложенной из шлакоблока.

— Ну-ка, Кум… — вдруг воскликнул он, подскочил и начал простукивать кирпичи. — Сейчас как в «Тайне замка Морисвиль» нажмём на кирпичик, и дверь откроется…

Не открылась.

— Сука, — прохрипел Шершень и снова уселся на пол. — Кум, ты мочу когда-нибудь пил?

— Слышь, Николай Петрович, чё за прихваты? Тюремные.

— Да ладно, — скривился он, — никого же нет. Только ты да я. И Борька. Да, Борька?

Боров снова встрепенулся и заорал.

— Но ему веры нет, — помотал головой Шершень. — Продаст, тварь. Свинья в натуре… Слыш, Кум, я бы сейчас и мочи выпил. Только куда налить-то?

Солнце клонилось всё ниже, окрасив оконце в огненно-красный цвет. Сумерки сгущались, тянуло прохладой. Полетели комары и мошка. К нам никто не шёл. А Борька никак не мог успокоиться и орал.

— Голодная тварь, может и человека сожрать, — заметил Шершень. — Видал, какой здоровый?

— Это все сказки… — ответил я.

— Может и сказки. Только я своими глазами видел, как три такие твари Галямыча схомячили. Он, правда, щуплый был дрыщ, не то что мы с тобой…

Мы помолчали.

— Что делать-то, Кум? Гнилая ситуация.

— Да ладно, брат, — хмыкнул я. — Тебе ж не привыкать.

— Чего? — ощерился Шершень.

— Ну ты, я так понимаю, и бывал в ситуациях и похуже.

— Допустим, — недовольно сказал он.

— Я тоже, — кивнул я. — Раз сейчас мы с тобой ничего не можем предпринять, значит, надо экономить силы. Закрой глаза и спи. Потому что по утру, чую, они нам понадобятся.

Он помолчал, а потом крикнул:

— Борька, тварь, заткни пасть!