Дмитрий Романцев – Проснуться в сорок. История тревоги, честности и возвращения к себе (страница 3)
– Бабуль, я тебя люблю.
– Я тебя тоже, милый.
Последние слова.
Контраст
Два деда. Две жизни из стали.
Дед Андрей учил чувствовать. Управлять мотоциклом, огнём, жизнью – не по правилам, а по наитию.
Дед Алексей учил добиваться своего. Терпеть. Делать. Выживать.
И вот я – между двумя мирами.
Миром, где всё можно почувствовать руками и сердцем.
И миром, где нужно сделать, даже когда страшно.
Тогда я ещё не знал, что именно из-за этой двойственности буду всю жизнь метаться между стабильностью и творчеством, между логикой и чувствами, между «надо» и «хочу».
Не знал, что в будущем эта внутренняя схватка толкнёт меня в самый большой кризис.
Но я благодарен обоим.
Потому что если бы был только один дед – я был бы либо слишком практичным, либо слишком мягким.
А так вышло то странное сочетание, которое помогло мне не только сломаться… но и собраться.
Шрам на подбородке – случайность.
Настоящий шрам – внутри. Двадцать лет чужой жизни.
Но хоть сейчас увидел.
Иногда, когда я берусь за инструменты или просто понимаю, что надо делать, несмотря на страх, я чувствую: оба деда всё ещё рядом.
Просто каждый отвечает за свою кнопку:
один – «почувствуй»,
второй – «сделай».
И это хорошая компания, чтобы проснуться.
Глава 2. Меховой воротник
Когда говорят «детство», у каждого всплывает своё: у кого-то велосипед, у кого-то собака, у кого-то вечная очередь в поликлинику.
У меня – меховой воротник.
Мама
Мама приходила с холода в пальто с большим меховым воротником. Я встречал её у двери и нырял в этот прохладный мех. До сих пор помню запах: холод, мех, мама.
Она мудрая, светлая и удивительно упёртая. Не в плохом смысле – в том, который говорит: «Если надо сделать – она сделает. Даже если это физически невозможно».
Иногда казалось, что она держит мир на одной руке, а другой поглаживает меня по голове.
Мама работает много. Но возвращается всегда с той самой улыбкой, которая говорит: «Я устала, но никому этого не скажу». Не пафосная. Добрая. Светлая. Та, которая делает дом домом.
И с печеньем. Всегда с печеньем.
Моё лакомство в сумке с мягким шорохом. Даже если мама говорила: «Ничего особенного не купила». Ага, конечно. Я знал этот шорох лучше, чем таблицу умножения.
Если дед Андрей учил меня чувствовать, дед Алексей – добиваться своего, то мама учила третьему: не сдаваться, даже когда всё достало.
Особенно это касалось шапки.
В школу нужно было ходить в шапке. Даже если на улице было +10.
– Продует!
– Мама, ну какой продует, мы же не на Северном полюсе…
– На Северном полюсе тоже дети без шапок ходят? Нет. Вот и ты не будешь.
Логика железная. Как у деда с огурцами. Спорить бессмысленно.
Мама была строгой. Не кричала, не била, но её слово было законом.
Второй класс. Сочинение. Я пишу, стараюсь, вывожу каждую букву аккуратно. Несу маме на проверку.
Она читает. Молчит. Берёт красную ручку. Подчёркивает.
– Дима, здесь ошибка. И здесь. И здесь.
– Мам, ну я же старался…
Она смотрит на меня. Сквозь зубы:
– Я тебе что сказала… А… Теперь заново будешь переделывать.
Берёт лист. Вырывает.
Я сижу. Смотрю на пустую страницу. Внутри – смесь злости и обиды.
Но начинаю заново.
Через год я научился виртуозно срезать ошибки лезвием. Аккуратно, будто их и не было. Сверху – правильная буква. Мама проверяла, улыбалась:
– Вот теперь хорошо.
Не знаю, чему она хотела научить. Терпению? Упорству? Перфекционизму?
Научила главному: не сдаваться. Даже когда хочется отступить.
Мама человек, с которым всё казалось безопасным. С ней даже темнота в коридоре казалась менее тёмной. Она умела снимать тревогу одной фразой, касанием, шуткой.
Наверное, поэтому я так долго верил, что в жизни всегда должен быть кто-то, кто скажет: «Всё хорошо, я рядом».
Потом я узнал, что взрослость – это когда ты сам становишься таким человеком. Но в детстве мне было достаточно того, что она была.
Она редко говорила о себе. О своих страхах, потерях, слабостях – почти никогда. И только взрослея, я понял: она просто не хотела нагружать меня тем, что несла сама.
Мама была не идеальной – и именно поэтому настоящей. Иногда вспыхивала быстро, как спичка. Иногда переживала за ерунду. Иногда могла ругать меня минут пять, а потом жалеть десять.
Но всё, что она делала – даже эта вечная борьба с шапкой – было про одно:
«Я хочу, чтобы с тобой всё было хорошо».
И даже сейчас, когда я вспоминаю детство, понимаю: мама научила меня главному, ещё до всех кризисов и само копаний:
Любовь – это не слова. Это когда у тебя в сумке лежат печеньки, просто потому что кто-то о тебе подумал.
Отец и баня
Если мама учила не сдаваться, то отец учил терпеть. Молча. Как мужчина.