Дмитрий Романцев – Последний день памяти. Пробуждение 2042 (страница 3)
Кто я такой?
Пустота. Только птица где-то – одинокая, испуганная.
Выпрямился. Вытер рот. Двигаться. Не останавливаться.
Включил рацию. Шипение. Крутил колёсико медленно – палец двигался уверенно, привычно, будто настраивал сотни раз.
Шум. Помехи…
Потом – голос. Мужской, спокойный, чёткий:
– …Город открыт… регистрация на площади… повторяю… город открыт… безопасность гарантирована… приходите…
Сигнал оборвался.
Город. Площадь. Регистрация. Запомнил – на бумагу запишет, если найдёт.
Перекинул рюкзак через плечо. Проверил нож – открывается, лезвие держит. Пересчитал капсулы: четыре осталось. Зелёный порошок – использован. Не жалеть.
Посмотрел на солнце. Высокое, белёсое, злое, как глаз, который не моргает.
Запад. Город на западе.
Пошёл.
Через три шага остановился. Вернулся к стене подъезда. Поднял кусок угля – чёрный, жирный, от чьего-то давнего костра. Написал крупно:
«Свет ведёт. – В.»
Не знал, зачем. Слова пришли готовые, тёплые, как чужой голос из детства. Не его слова. Чьи-то маленькие. Высокий голосок: «Свет даст нам силы. Свет укажи мне путь…»
Дочь?
Сердце сжалось больно, физически, как спазм. Образа не было, лица не было, только голос, звонкий, заливистый, и ощущение маленькой руки в его ладони.
Стиснул зубы. Пошёл. На запад.
Четверо не отставали. Молча, на жилах, на упрямстве. Не спрашивали зачем – знали. Или чувствовали. Или просто бежали… Бежать за кем-то – легче, чем стоять одному.
Ели на ходу – последние сухари, жёсткие, как щебень. Воду – из ручьёв, не кипятя, некогда. Ночью спали по три часа, вповалку, прижавшись друг к другу – не от холода, от усталости. Винсент – меньше: закрывал глаза и видел лицо, которое теперь помнил – чётко, ясно, до родинки на шее, до морщинки у левого глаза, до привычки закусывать губу, когда злится.
Марина. Карие глаза. Тёмные волосы. Смех – запрокинув голову, заразительно, невозможно не засмеяться в ответ.
Глава 2. Винсент. Дорога
Город за спиной догорал. Дым тянулся вдоль горизонта чёрной полосой, жирной и тяжёлой, похожей на шрам, который мир не успел перевязать. Винсент шёл, не оглядываясь. Правило: не смотреть на то, что нельзя исправить. Чьё правило, не помнил. Но оно работало, как всё, что осталось от стёртой жизни: без объяснений, зато без сбоев.
Асфальт размяк под ногами – вязкий, местами проваливался под каблуком, как тесто. Два года без зимы превратили дорогу в больное тело: трещины разъедали полотно, из каждой лезла трава – заполоняющая зелёная мощь. Мох покрывал стены домов, фонарные столбы, дорожные знаки, как будто природа вернулась и занялась ремонтом по собственному проекту.
Жара давила с неба и поднималась от земли одновременно, и между этими двумя прессами Винсент шёл, как между ладонями, которые медленно сжимаются. Пот высыхал прежде, чем успевал стечь. Губы трескались. Воздух пах нагретым металлом и пылью.
Инвентаризация:
Вода – 500 мл. При такой температуре и нагрузке – часов на шесть, если не больше. Еда – четыре сухаря. На сутки, если растягивать. Оружие – складной нож, лезвие восемь сантиметров. Капсулы – четыре штуки, назначение неизвестно, но тело знает. Связь – рация без антенны, одна частота ловит. Знания о себе – умею драться, думаю, как военный, имя – Винсент. Остальное – ноль.
Шёл три часа. Экономил воду – глоток раз в сорок минут, не чаще. Тело подсказывало ритм. Кто-то когда-то научил его ходить по жаре – распределять нагрузку, дышать через нос, не разговаривать на ходу.
Машина стояла поперёк дороги – внедорожник, пыльный, с ключами в замке. Подошёл, протянул руку к двери – и остановился, не коснувшись. Волосы на предплечье встали дыбом.
Статика. Нет – электричество. Кто-то подключил аккумулятор к корпусу. Ловушка? Защита. Кто-то жил в машине и не хотел незваных гостей.
Обошёл. Внутри пусто. Ушли. Но ловушку не сняли.
Записал мысленно: машины не трогать.
Надписи начались у заправки.
Углём, краской, мелом. На стенах, на асфальте, на проржавевших вывесках – как следы пальцев, которые оставляет утопающий на всём, до чего дотянется.
«Идём на запад. Там безопасно.»
«Вода кончилась. Если найдёте – оставьте у дерева.»
«Маша, если читаешь – я у моста. Жду. Дерек.»
«Не ходите к складам – там стреляют.»
У последней надписи задержался. Дерек ждал Машу. Может, дождался. Может – нет.
Поднял уголь:
«Дерек – иди на запад. К городу. – Винсент.»
Не знал, жив ли Дерек. Но оставил – как маяк. Маленький, бессмысленный, бумажный кораблик, брошенный в реку. Но маяк.
Дальше, под каждым посланием:
«Свет ведёт. – В.»
Зачем? Не мог объяснить. Но каждый раз, когда писал – внутри теплело. Что-то далёкое, детское, настоящее.
Плач он услышал раньше, чем увидел источник.
Тонкий, надрывный, с хрипом – так плачет ребёнок, у которого кончились силы, но не кончилось горе.
Сошёл с дороги, двигаясь вдоль кустов. Рука на ноже, но не доставать – ребёнок. Глаза – вперёд. Периферийное зрение – по сторонам.
За автобусной остановкой – мальчик. Лет десяти. Сидел на земле, обхватив колени, раскачивался. Рюкзак рядом – пустой, вывернутый наизнанку.
Один. Тощий. Губы белые, потрескавшиеся.
– Эй, – тихо. Не резко. Как говорят с испуганным животным.
Мальчик вскинул голову. Глаза – огромные, красные, в синих полумесяцах обезвоживания.
– Не подходи!
– Не подхожу. Стою здесь. Ты один?
– Был с мамой. Потом она… ушла за водой. И не вернулась. Два дня.
Два дня. Без воды. На такой жаре.
Винсент медленно достал бутылку. Поставил на землю. Отошёл на три шага.
– Пить быстро нельзя. Маленькими глотками. Считай до трёх между глотками.
Мальчик смотрел на бутылку, потом на него, потом снова на бутылку – голод и страх дрались в его глазах, и голод победил. Подполз, схватил, начал пить жадно, захлёбываясь.
– Медленнее! – резче. – Считай. Раз, два, три – глоток. Раз, два, три – глоток.
Мальчик закашлялся, но послушался. Пил. Считал. Дышал. Пил.
– Как тебя зовут?
– Тим.
– Винсент. Куда мама ушла?