Дмитрий Романцев – Последний день памяти. Пробуждение 2042 (страница 4)
– К колодцу. Туда – показал на север.
– Далеко?
– Она сказала – час. Но не вернулась.
В этом мире час пешком – это расстояние, за которым могло случиться всё.
Два варианта: мать жива и не может вернуться – ранена, заблудилась, попала в чужие руки. Или мертва. Третий вариант: ушла специально, бросила – существовал, но Винсент не стал его озвучивать.
– Тим. Я иду на запад, к городу. Там люди, порядок, еда. Пойдёшь со мной?
– А мама?
Вопрос, на который нет хорошего ответа. Только честный.
– Оставлю ей знак. Куда мы пошли. Если жива – найдёт.
Мальчик смотрел долго – по-взрослому, тяжело, как будто прожил не десять лет, а сорок.
– Ладно.
Написал на стене остановки:
«Мать Тима – он со мной. Идём на запад, к городу. – Винсент.»
Шли. Тим плёлся сзади него – ноги заплетались, но не жаловался. Упрямый.
Жара поднималась к полудню, и воздух стал почти твёрдым – горячий, влажный, тяжёлый, как мокрое полотенце на лице. Асфальт под ногами плыл маревом.
Через час Тим замолчал. Через полтора – начал шататься. Через два – упал.
Винсент обернулся на звук – мальчик лежал на дороге, белый, губы серые, зрачки расширены. Дышал часто и мелко, как птица.
Тепловой удар.
Слова пришли вместе с действием – одновременно, как вспышка: подхватил, перенёс в тень под навесом остановки, положил на бок, голову ниже. Снял с себя куртку, смочил водой – последней водой – обернул Тиму шею, запястья. Ноги поднял на рюкзак.
– Тим. Тим! Открой глаза.
Мальчик застонал. Веки дрогнули.
– Дыши медленно. Через нос. Считай – помнишь? Раз, два, три.
Действия шли впереди мыслей – не как рефлекс, а как чтение с листа: он знал следующий шаг раньше, чем мог объяснить почему.
Медицинские действия – не врачебные, но полевые. Первая помощь. Натренированная. Вбитая повторениями, которых он не помнил.
Кто меня учил этому? Инструктор? База? Учебный лагерь?
Образ мелькнул – короткий, как вспышка спички: бетонная комната, запах пота и оружейного масла, чей-то голос: «Если боец упал – ты не врач. Ты время. Купи ему время до эвакуации.»
И пропал.
Тим открыл глаза. Мутные, но живые.
– Дядя Винсент…
– Лежи. Не вставай.
– Я умру?
– Нет. Не сегодня.
Мальчик попытался улыбнуться. Не получилось – губы слишком сухие. Но попытался.
– Дядя Винсент?
– Да.
– Ты военный?
Пауза. Длинная, как дорога впереди.
– Почему спрашиваешь?
– Ходишь так. Смотришь по сторонам, а голову не поворачиваешь. Как военные в кино.
– Не помню. Может быть.
– А кого ты помнишь? Семью?
Вопрос ударил – не в голову, в грудь. Что-то сжалось: не мысль – ощущение. Тепло. Маленькая рука в ладони. Запах – детский шампунь, клубничный. Высокий голос: «Папа, смотри!»
– Чувствую, что были… жена… дочь… но лиц нет. Только тени.
– Как призраки?
– Вроде того. Тёплые призраки.
Тим кивнул серьёзно:
– У меня тоже. Мамино лицо помню, а папино – тень. Может, его не было. А может, забыл.
Лежали в тени, ждали, пока жара чуть отступит. Молча. Каждый со своими тенями.
К вечеру, когда солнце сползло ниже и воздух стал не горячим, а просто тёплым, вышли к развилке. Прямо – открытая дорога, просматривается на километры. Влево – холмы, заросли гуще, темнее. Справа – мост через реку. Река обмелела, но вода блестела в последнем свете – тусклая, мутная, но вода.
Тихий треск. Не рация – костёр. За холмами.
Костёр – люди. Возможность или опасность.
– Тим. Стой здесь. За камнем. Не высовывайся.
– Куда ты?
– Разведка. Пять минут.
Мальчик побледнел:
– Не уходи. Пожалуйста.
– Пять минут. Если не вернусь за десять – иди прямо. По солнцу. К городу. Не сворачивай.
Тим сжал губы. Кивнул.
Винсент двинулся к холмам – тихо, пригнувшись, используя кусты. Тело вело: перебежка, остановка, слушать, перебежка. Автоматика. Чья-то школа.
За холмом – поляна. Костёр. Двое.
Один – крупный, бородатый, ел из банки. Второй – помоложе, нервный, крутил головой.
Между ними – рюкзаки. Три. Один – розовый, с детскими брелоками.
Мамин. Тима.
– Ты охранника видел? – спросил молодой, хрипло.
– Какого?