Дмитрий Романцев – Последний день памяти. Пробуждение 2042 (страница 2)

Двор. Пятиэтажки с облупленной краской, из-под которой проступал бетон, серый и равнодушный. Машины на парковке – мёртвые, покрытые пылью и мхом. Вьюнок пролез через разбитое лобовое стекло ближайшей легковушки и цвёл внутри салона белыми мелкими цветами, как будто устроил себе оранжерею в чужом гробу. Трава по колено из трещин в асфальте – стебли толстые, злые, если представить, что росли в спешке, пока никто не мешает.

Жарко. Воздух густой, влажный, давил на плечи, лез в лёгкие. Не летняя жара – парниковая, мёртвая, без ветра.

Ни одного человека.

Оценка обстановки: периметр не обеспечен, угрозы неизвестны, позиция открытая. Уходить. Быстро.

Эти слова – «периметр», «позиция», «обеспечен». Он не вспоминал их. Они были, как скелет внутри мышц: не видно, но держит всё.

Карманы.

Руки полезли сами, обыскивая собственное тело, как чужое.

Джинсы, карман правый: складной нож. Потёртый, тяжёлый, с фиксатором лезвия. Открыл, лезвие держит. Закрыл.

Карман левый: три капсулы в блистере без маркировки. Тёмно-зелёные, матовые. Понюхал – резкий запах, чесночный, жгучий, пробивающий до затылка. Глаза заслезились.

Куртка, внутренний карман: ещё один блистер – две капсулы, другой цвет, желтоватые. Запах – едкий, горчичный. И пакетик с зелёным порошком, граммов двадцать. Надпись от руки, мелким почерком, буквы почти стёрлись: «РСВ-7. 2 р/д.»

Аббревиатура. Код? Дозировка? Что такое РСВ?

Не знал. Но тело среагировало раньше головы – пальцы уже выдавливали капсулу из блистера, подносили ко рту. Рефлекс, как дыхание. Проглотил.

Горечь обожгла горло, желудок принял с узнаванием – не с удивлением, а так, как принимает привычное. Это тело глотало эти капсулы сотни раз. Может, тысячи. Осталось четыре. Расходовать экономно – откуда бы эта мысль ни пришла, она звучала, как правило.

Зачем – не помнил. Но не выбрасывай то, чего не понимаешь. Так учит пустота.

Рюкзак нашёлся у скамейки, в двух шагах от песочницы. Его? Похоже – лямка в руке легла привычно. Внутри: полная бутылка воды, верёвка, зажигалка, рация. Маленькая, потёртая, антенна обломана.

Рванул к ближайшему подъезду. Дверь – без замка, висела на одной петле. Ступеньки мокрые. Перила липкие от влаги. Поднялся на третий этаж – не выбирая, а зная: не первый (слишком доступно) и не пятый (ловушка, один выход наверх). Третий. Середина. Варианты отхода: лестница вниз, окна во двор, крыша через два пролёта.

Почему я думаю, как тот, кто планирует отступление, ещё не войдя в здание?

Квартира с открытой дверью. Вошёл, прижимаясь к стене. Прислушался – безмолвие, густое, как кисель, даже водопровод давно не гудел. Проверил комнаты: кухня, спальня, ванная. Чисто. Пусто. Пыль лежала ровным слоем – значит, давно никого не было. Хорошо.

Холодильник мёртвый. В морозилке – пакет для льда с остатками воды. Тёплая, затхлая. Пил медленно, мелкими глотками. Знал, что быстро нельзя – спазм, потеря сознания, рвота. Кто-то когда-то вбил это в него. Инструктор? Командир?

Не помнил. Но тело помнило.

На балконе холщовый мешок. Сухари, твёрдые как камень. Откусил, челюсти заныли, но желудок сжался от благодарности. Сколько он не ел? Не знал. Организм подсказывал: давно.

Снаружи крик.

Нечеловеческий. Утробный, рваный – как будто кто-то рвал голосовые связки изнутри, не от боли, а от чего-то хуже боли. От пустоты, которая заполнилась единственным, что осталось.

Подошёл к окну. Вдоль стены, не высовываясь целиком. Одним глазом.

Во дворе человек.

Мужчина. Босой, в рваной рубашке. Стоял посреди двора, раскачиваясь, как маятник, у которого сломалось крепление. Руки сжаты в кулаки. На костяшках – кровь. Не его: слишком много, и отпечатки рук на рубашке.

Агрессивный. Побочка вакцины.

Слова всплыли из ниоткуда – точные, клинические. Он знал это, как знал про периметр и наветренную сторону. Знал, что к этому человеку нельзя подходить. Нельзя звать. Нельзя показываться.

Мужчина дёрнул головой – резко, по-птичьи – и уставился на подъезд. На его подъезд. Замер, как собака, взявшая след.

Потом пошёл. Не побежал – пошёл. Быстрым, механическим шагом, без колебания, без мысли. Прямо к двери.

Вариант первый: сидеть тихо, надеяться, что не поднимется. Вероятность – низкая. Шум был, шаги по полу.

Вариант второй: крыша. Через два пролёта. Бежать сейчас.

Вариант третий: драться.

Винсент выскочил из квартиры, взлетел по ступенькам – два через три, на носках, вес на переднюю часть стопы. Тихо. Быстро.

Снизу – грохот. Дверь подъезда ударилась о стену. Шаги – тяжёлые, быстрые, без ритма. Поднимался.

Люк на крышу – заржавел. Видно с площадки. Не откроет тихо, не откроет быстро.

Лестничный пролёт между четвёртым и пятым. Тень. Узко. Стена с одной стороны, перила с другой.

Прижался к стене. Замер. Дыхание – через рот, медленно, бесшумно.

Шаги – третий этаж. Ворвался в квартиру, где Винсент был две минуты назад. Грохот – опрокидывал мебель, бил в стены кулаками, ломал то, что ещё не было сломано.

Не нашёл.

Вышел на лестницу. Стоял. Слушал. Дышал тяжело, с мокрым хрипом.

Потом пошёл вверх.

Четвёртый. Пятый.

Прямо к нему.

Винсент сжал кулаки. Ничего в руках – нож в кармане, но на такой дистанции ножом не угрожают. Им либо режут – либо не достают вовсе. А убивать он не хотел.

Пакетик с зелёным порошком.

Мысль сработала быстрее страха: концентрированный экстракт, изотиоцианаты, капсаицин – слова, которых он не помнил, но руки уже рвали пакетик зубами. Зелёная горка на ладони – резкая, едкая, жгучая.

Мужчина вышел на площадку. Увидел. Глаза – стеклянные, расширенные зрачки на всю радужку. Лицо – пустое, без выражения, как маска, за которой никого не осталось. Руки – сжаты, кровь на костяшках засохла бурой коркой.

Шагнул.

Винсент метнул порошок ему в лицо.

Зелёное облако ударило в глаза, в нос, в открытый рот. Концентрат – не приправа: чистый экстракт жёг слизистую, как кислота.

Мужчина захрипел, схватился за лицо обеими руками. Отшатнулся, врезался спиной в перила. Зарычал – низко, страшно – и бросился вперёд, вслепую, размахивая кулаками.

Кулак прошёл у виска. Воздух свистнул.

Винсент ушёл вбок – тело двигалось само, быстрее, точнее, чем он мог осознать. Перехватил руку, крутанул, толкнул в стену. Мужчина ударился лицом о бетон – звук был мокрый, тяжёлый. Развернулся, замахнулся снова.

Поднырнул. Короткий удар в солнечное сплетение – жёстко, точно, под правильным углом. Рука знала. Рука делала это не в первый раз. И не во второй.

Мужчина согнулся, хватая ртом воздух. Слёзы текли по щекам – экстракт жёг, и жёг сильно.

Винсент отступил. Дистанция. Руки подняты, центр тяжести низко.

– Не хочу бить, – сказал ровно.

Бесполезно. Глаза мужчины – пустые. Там нет никого. Только рефлекс, только разрушение, последний огонёк в сгоревшем доме.

Мужчина поднялся. Шатаясь, но снова шёл на него.

Ведро – ржавое, у стены, рядом с пожарным щитом. Винсент схватил, ударил плашмя по голове. Звон металла в бетонном колодце лестницы.

Мужчина рухнул. Не шевелился.

Дышит. Пульс на шее – есть. Вырублен.

Винсента стошнило во дворе. Он стоял, упёршись ладонями в колени, и его выворачивало – не от вида крови, не от удара. От осознания, что тело сделало всё это без разрешения. Вошло в режим, отработало, вышло. Как машина, которую завели ключом, а водитель проснулся уже на финише.

Руки тряслись. Не от страха – от адреналинового отката. И от привычки: тело не впервые это делало. Мышцы помнили то, что стёрла память. Что-то, за что не дают медалей.