Дмитрий Романцев – Последний день памяти. Холод 2042 (страница 1)

Шрифт

Последний день памяти

Холод 2042

Дмитрий Александрович Романцев

ISBN 978-5-0070-3702-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Дисклеймер

Все события и персонажи данного произведения являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, организациями, научными разработками или историческими событиями случайны.

Автор не ставит целью пропаганду каких-либо политических, религиозных или идеологических взглядов. Описанные технологии, медицинские эксперименты и социальные модели представлены исключительно в рамках художественного замысла.

Произведение носит философско-фантастический характер и предназначено для осмысления тем памяти, ответственности и человеческой природы в условиях кризиса цивилизации.

События происходят в альтернативной реальности и не отражают конкретные страны или правительства.

Пролог

Старик звался когда-то Эдуард Мороу, доктор геофизики, сорок один год научного стажа, две монографии, восемнадцать аспирантов. Сейчас — просто Эд. Имя сократилось вместе с миром.

Он жил на станции один уже два года. Низкое жёлтое здание на склоне, солнечные панели на крыше, датчики, вкопанные в породу за километры отсюда. Объект номер семнадцать. Так это называлось в бумагах, которые больше никто не читал.

Утром, как всегда, кофе. Растворимый, кислый, три банки в запасе. Эд пил его не ради вкуса, а ради ритуала: кружка, кипяток, ложечка. Каждое движение — на месте. Это держало.

Сел за пульт. Половина приборов мертва, половина ещё работала. Эд каждое утро записывал показания в журнал — тетрадь в клетку, ручка с прозрачным корпусом. Никто это уже не прочитает. Записывал по той же причине, по которой пил кофе.

Стрелки на одном приборе дёрнулись. Эд посмотрел.

Стрелки на втором — тоже.

На третьем.

Все стрелки на пульте пошли разом — куда положено идти стрелкам, когда внизу что-то решило, что хватит ждать.

Эд встал.

Не быстро — спокойно. Он этого ждал последние три года. Его собственная модель — лёд ушёл, разгрузка коры, давление сместилось. Сорок один год научного стажа сказал ему: жди. Он и ждал. Жена ушла раньше — сердце. Дети были далеко, на побережье, и связь с ними оборвалась с эпидемией. Оставаться на станции одному было нелогично. Но и уйти — некуда.

Ноги у него болели по утрам, и он давно привык не торопиться.

У окна стояла рамка. Деревянная, простая, с трещиной в углу. В рамке — фотография. Женщина смеётся, голову запрокинула, рот раскрыт, видно зуб с краю — кривой, она его всегда стеснялась. Снимок старый, плёночный, цвета поплыли в красное.

Эд её помнил. Полностью — лицо, голос, как ругалась за грязные ботинки в прихожей, как пахла дешёвым шампунем с миндалём. Эд был из тех двадцати процентов, которым повезло. Память осталась.

Он взял рамку. Сел обратно в кресло. Поставил фотографию на колени.

Земля толкнула — не сильно, но определённо. Кружка с кофе на пульте подпрыгнула и упала набок. Кофе пошёл по бумаге журнала, размывая утренние цифры.

Эд этого не заметил.

Он смотрел на жену.

За окном — далеко, далеко на востоке, за хребтами — что-то поднималось. Серое. Высокое. Выше, чем должно подниматься что бы то ни было.

Звук дойдёт позже. Звук всегда позже.

У него было — он прикинул машинально, по привычке учёного — минут шесть. Может, восемь. Достаточно.

Эд закрыл глаза. Положил ладонь на стекло рамки. Стекло было прохладное.

— Лина, — сказал он вслух. — Ну вот.

Звук догнал его на седьмой минуте. Низкий, утробный — то, что слышит кит, когда другой кит зовёт его за тысячу километров через холодный океан.

Стены станции дрогнули.

Лина смеялась на фотографии — продолжала смеяться, пока всё не стало белым.

В главных ролях:

Винсент Бёрн — тот, чьё тело знает дорогу домой. Дом ждал четырнадцать лет. Но за домом приехали чужие, и дом оказался в горах, где решают, кому войти.

Лиза Миллер — та, кто идёт на север. Одна, по пеплу, с собакой, которую не взяли в бункер. Юг горит, восток — её прошлое, остаётся север.

Оскар Нойт — тот, кто несёт формулу мёртвого брата туда, где её ждут. И садится работать напротив человека, который брата убил.

Алекс Крушени — тот, кто вышел из-за стены в мир и теперь слышит чужие голоса в холодном эфире. Один из них зовёт на помощь. Остальные молчат.

Это книга вторая. Холод 2042.

Часть первая. Стена

Глава 1. Винсент. Толчок

Лилия ехала на спине, как мешок муки, и комментировала.

— У тебя плечи костлявые, — сказала. — Я раньше не замечала.

— Извини.

— А раньше у тебя были не такие плечи?

— Не помню.

— Тогда я раньше была меньше.

— Совершенно точно.

— Понятно.

Лилия удовлетворённо устроилась поудобнее. Ноги у неё были тёплые на пояснице у Винсента, руки на шее — лёгкие. Шесть лет — без двух недель. Винсент считал в уме каждый день — как считают что-то очень важное, чтобы не потерять.

Шли третий день.

Дорога — асфальт, потрёпанный солнцем, кое-где провалившийся в ямы. Слева — пустой бензозаправочный комплекс, который они прошли вчера. Справа — поле, заросшее полынью по пояс. Впереди, далеко-далеко — синяя ниточка хребта. За хребтом, по карте Винсента, снова поле, и снова дорога, и километрах в шестидесяти — город.

Город Юргена.

Винсент не любил это про себя думать. Это был просто город. Но сейчас, идя обратно туда, куда обещал вернуться, он не мог думать иначе. Там ждали трое: Алекс на крыше с рацией, Оскар в лаборатории, Лиза с книгой про грибы. И Юрген в кабинете, который не любил Винсента и которого не любил Винсент. Юрген обещал не трогать остальных, пока Винсент держит слово. Слово было: вернусь.

Винсент возвращался. С Мариной, с Лилией и с четырьмя горожанами, которые ушли из города вместе с ним.

Был полдень.

— Папа.

— Что.

— А когда мы дойдём, там будет молоко?

— Не знаю. Может, козье.

— Я козье не пробовала.

— Попробуешь.

Лилия вздохнула — это был вздох большой, серьёзной женщины, которая принимает важное решение. Винсент чуть улыбнулся.

1 2 3 4 Вперед