Дмитрий Пожарский – Дело 47 (страница 2)

Семидубов выпрямился и, понизив голос до свистящего шепота, добавил:

— И вот что самое паршивое, Котт. Этот господин в шинели с бобром, по описанию прислуги и швейцара, ни по каким приметам не подходит ни к одному из наших прежних подозреваемых по делу сорок семь. Выходит, наш маньяк больше не ограничивает себя дном общества. Он перешел черту. И теперь отдуваться за всё придется нам. Вам, Эдмунд Феликсович.

Котт, не выдержав, все-таки достал папиросу и прикурил от свечи, стоявшей на столе. В комнате поплыл слабый, сладковатый душок вишневого листа, такой чужеродный в этой пропитанной казенным табаком и сыростью каморке. Семидубов поморщился, но ничего не сказал. Он знал эту привычку своего странного подчиненного и давно с ней смирился.

— Мне нужны будут все материалы, — наконец произнес Эдмунд Феликсович, голос его был ровен и бесцветен, как лист казенной бумаги. — Абсолютно все. С самого начала. И протоколы осмотра мест, где находили тела. И заключения городового врача. И список всех пропавших без вести по этой части за последние три года.

— Получите, — кивнул Семидубов. — Но учтите, Котт, времени у нас почти нет. Если не найдем девицу Ромашову живой в ближайшие дни, нас всех с дерьмом смешают. Идите. И да поможет вам Бог.

Котт молча поднялся, снял с крюка еще влажную шинель и вышел в коридор. Спускаясь по скрипучей лестнице, он чувствовал на себе не только бремя порученного дела, но и тяжесть собственных мыслей. Он не был наивен. Он знал, что этот город умеет прятать свои грехи в густом тумане, за высокими стенами дворцов и в глубине бесконечных дворов-колодцев. Но он также знал, что любое преступление, даже самое изощренное, оставляет за собой невидимый, но ощутимый след. И он, Эдмунд Феликсович Котт, со своими дамскими папиросами, очками и неуемной жаждой правды, должен был этот след найти.

Выйдя на улицу, он на мгновение задержался под козырьком подъезда. Ветер не утихал, гоня по мостовой поземку вперемешку с конским навозом и обрывками афиш. Где-то вдалеке, со стороны Сенной площади, слышался гул многотысячной толпы, крики торговок и брань извозчиков — вечный, неумолкающий аккомпанемент петербургской жизни. Именно там, в этом кипящем людском водовороте, и зародилось зло, с которым ему предстояло бороться.

Он поправил очки, спрятал подбородок в поднятый воротник шинели и решительно зашагал в сторону ресторана «Доминик». Ему нужно было поговорить со швейцаром и начать свое расследование с самого начала, с того момента, как пропавшая девушка, смеясь и покачиваясь на ветру, села в пролетку к своему, возможно, будущему убийце.

Глава 2. О странностях человеческой памяти и тайнах литературного салона

Ресторан «Доминик» на Невском проспекте, куда направил свои стопы Эдмунд Феликсович, был местом примечательным. Открытый еще при покойном Государе Николае Павловиче, он успел стать одним из тех редких островков, где чопорный Петербург позволял себе быть немного развязнее, где звон бокалов смешивался с горячими литературными спорами, а аромат дорогих сигар — с запахом устриц и шампанского. Местная публика была разношерстной, но неизменно «чистой»: блестящие гвардейские офицеры, преуспевающие адвокаты из новой плеяды судебных ораторов, модные писатели, актеры Александринки и, конечно, дамы, ищущие приключений в безопасной, уважаемой обстановке. Именно здесь, в этом храме гастрономии и легкомыслия, по словам свидетелей, и видели в последний раз Аглаю Ромашову.

Уже смеркалось, когда Котт, подгоняемый промозглым ветром, толкнул тяжелую дубовую дверь, украшенную бронзовой ручкой в виде львиной головы. Его встретил теплый, почти дурманящий после уличной сырости воздух, пропитанный запахами дорогой кухни. У входа, словно цербер у врат иного мира, возвышался швейцар — представительный старик с роскошными седыми бакенбардами, облаченный в темно-зеленую с золотым галуном ливрею. Он окинул вошедшего Котта цепким, оценивающим взглядом, мгновенно определив по неброской, но качественной шинели и форменной фуражке человека из «судейских».

— Чем могу служить вашему благородию? — осведомился он с той особой, доверительной полуулыбкой, которая была призвана расположить к себе любого посетителя.

Эдмунд Феликсович представился, показав раскрытое удостоверение, и сразу перешел к делу. Он подробно, но без лишнего нажима, расспросил старика о событиях вчерашнего вечера. Швейцар, которого звали Никодимом, помнил девицу Ромашову прекрасно. И не только потому, что у него была профессиональная память на лица и наряды, но и потому, что молодая особа вела себя, по его словам, «неподобающе своему званию».

— Виноват, ваше благородие, — вкрадчиво говорил Никодим, понизив голос, — но барышня та были-с уж очень… навеселе. Они у нас бывали и прежде, но всегда в сопровождении какой-нибудь компаньонки, старушки в серой тальме. А вчера явились одни-с. И пили шампанское в кабинете на втором этаже. С кавалером.

— Опишите мне этого кавалера, — попросил Котт, доставая из кармана маленькую записную книжку в потертом сафьяновом переплете и карандаш. — Максимально подробно. Каждую деталь, что вы запомнили.

Никодим задумался, потирая ладонью гладко выбритый подбородок. Он явно гордился своей ролью важного свидетеля.

— Господин представительный-с, — начал он нараспев, словно читал по бумаге. — Лет сорока пяти или около того. Росту высокого, в плечах широк, но держится прямо, не сутулится. Лицо… лицо мне показалось значительным. Словно бы не просто чиновник или купец, а человек, привыкший повелевать. Черты крупные, нос с легкой горбинкой, глаза темные, глубоко посажены. Особливая примета: шрам. Тонкий такой, белесый, от левого виска к скуле тянется. Едва заметный, но я разглядел, когда он к свету повернулся. Одет был щегольски, но без фатовства: дорогой сюртук английского сукна, и шинель на нем была знатная, с бобровым воротником, штучной работы, я такие сразу примечаю.

— Шрам… — задумчиво повторил Котт, делая пометки в блокноте. — А голос? Не заметили ли вы акцента или каких-то особенностей речи?

— Акцента нет-с, — уверенно ответил швейцар. — Говорит чисто, как коренной петербуржец, разве что с легкой хрипотцой. Голос приятный, низкий, с таким… властным тембром. Он, когда пролетку кликал, не крикнул, а так негромко сказал: «К Аларчину мосту», и извозчик тут же подкатил.

Котт захлопнул блокнот. Картина начинала проясняться, но была похожа на рисунок углем в тумане — все контуры размыты и неверны. Человек со шрамом. Богат. Уверен в себе. Не боится быть замеченным в обществе дочери статского советника. И, по словам Семидубова, не подходит под описание тех, кого они подозревали ранее. Это означало лишь одно: либо в деле появился новый фигурант, либо они с самого начала шли по ложному пути.

Покинув «Доминик», Котт решил немедленно нанести визит статскому советнику Ивану Прохоровичу Ромашову. Адрес, значившийся в бумагах, вел его в тихую, респектабельную часть города, на Фурштатскую улицу, где селились преимущественно преуспевающие чиновники и люди свободных профессий.

Дом Ромашова, двухэтажный каменный особнячок, скрывался в глубине двора, отгороженный от уличного шума кованой решеткой и голыми, по-зимнему черными кустами сирени. Эдмунду Феликсовичу открыла заплаканная горничная с красными, опухшими глазами и тут же повела его в кабинет хозяина.

Кабинет Ивана Прохоровича Ромашова был именно таким, каким и представлял его себе Котт: огромным и несколько захламленным. Повсюду, начиная от массивного письменного стола и кончая подоконниками и даже креслами, высились баррикады из книг, рукописей и журнальных гранок. Пахло старой бумагой, пылью, табаком и горьковатым ароматом крепкого чая. Сам хозяин, высокий, сутуловатый мужчина с нервным, изможденным лицом и седеющей гривой волос, метался по кабинету, словно лев в клетке. Увидев вошедшего следователя, он резко остановился и уставился на него воспаленными глазами.

— Вы из полиции? — его голос срывался на фальцет. — Нашли что-нибудь? Где моя дочь?

— Судебный следователь Котт, — представился Эдмунд Феликсович, стараясь говорить как можно более спокойно и нейтрально. — Я только что приступил к расследованию, Иван Прохорович. И мне необходима ваша помощь. Расскажите мне об Аглае Ивановне. Мне нужно знать о ней всё: её привычки, круг общения, мечты, страхи, тайны.

Ромашов горько усмехнулся и рухнул в кресло у стола, уронив голову на руки.

— Тайны!.. Да у моей дочери вся жизнь была сплошная тайна. Мы с ней стали чужими людьми в последний год, господин следователь. Она выросла, и мои идеалы, моя литература, мои разговоры о долге и служении народу стали ей скучны. Её больше увлекали эти новомодные кружки, где собираются молодые люди, читают запрещенные брошюры и спорят о женской эмансипации. Она грезила о свободе, о какой-то особой миссии, о «новой женщине», которая сама строит свою судьбу.

Он поднял на Котта взгляд, полный муки и гнева.

— Вы должны понять, Эдмунд Феликсович, Аглая — девушка страстная и своенравная. Она могла легко увлечься каким-нибудь «учителем жизни», позером в бобровой шинели, и броситься за ним хоть на край света. В её столе, в потайном ящике, вы найдете дневник. Я не смел его читать… при жизни. Но теперь… Возможно, там есть разгадка. Горничная покажет вам её комнату.