Дмитрий Пожарский – Дело 47 (страница 3)

Котт провел в комнате Аглаи Ромашовой больше двух часов. Это было странное, словно застывшее во времени пространство, пропитанное тонким ароматом духов «Шипр» и хранящее следы недавнего присутствия молодой, живой и противоречивой души. На туалетном столике вперемешку лежали флаконы с духами, романы Золя в желтых мягких обложках и несколько засушенных цветков, вложенных в книгу стихов Некрасова.

Наконец, в потайном ящике старинного бюро, он нашел то, что искал: небольшую тетрадь в темно-вишневом сафьяновом переплете с золоченым обрезом и крошечным замочком, который легко поддался его отмычке. Это был дневник.

Устроившись в кресле у окна, Эдмунд Феликсович погрузился в чтение. Почерк был неровным, страстным, с помарками и восклицательными знаками. Сначала шли обычные девичьи записи о скуке, о непонимании со стороны отца, о подругах с курсов. Но чем дальше он читал, тем тревожнее ему становилось.

Примерно за месяц до исчезновения характер записей резко переменился. Появился «ОН». Аглая никогда не называла его по имени, используя лишь местоимение с большой буквы или загадочную литеру «N.». Она описывала его как человека необыкновенной силы духа, ума и воли, который открыл ей «истинную правду жизни», скрытую за лицемерным фасадом их круга.

«Сегодня N. снова говорил со мной о долге. Он считает, что мир погряз в грязи и лжи, и только избранные могут очистить его, даже если для этого придется замарать руки. Он говорит страшные, но такие завораживающие вещи. Я чувствую себя частью чего-то великого и пугающего. Я готова пойти за ним куда угодно, даже в ад…»

Котт перевернул страницу и почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. Следующая запись была короткой и обрывалась на полуслове:

«N. сказал, что я прошла проверку. Что мой дух сильнее, чем у тех жалких падших созданий. Он пригласил меня… на особый вечер. В место, которое он называет…»

На этом запись заканчивалась. Котт несколько минут сидел неподвижно, глядя на оборванную строчку. Место, которое он называет… Это было больше, чем просто зацепка. Это было страшное подтверждение того, что Аглая Ромашова стала не просто случайной жертвой, а новым, избранным объектом в чудовищной «коллекции» серийного убийцы. Маньяк, годами охотившийся на проституток из Вяземских трущоб, вышел на новую, куда более опасную для общества охоту. И счет времени пошел на часы.

Эдмунд Феликсович захлопнул дневник и сунул его в карман сюртука. Ему было жизненно необходимо понять, кто скрывается под литерой «N.». И единственным человеком, который мог бы пролить свет на эту тайну, был не отец, а кто-то из близкого круга общения девушки. Нужно было найти и допросить всех участников тех самых «кружков», о которых с таким пренебрежением говорил Иван Прохорович.

Выйдя от Ромашовых, Котт на мгновение задержался на крыльце, вглядываясь в сгущающуюся тьму. Петербургская ночь, холодная и неприветливая, уже вступала в свои права. Где-то там, в ее сырой и вязкой глубине, скрывался «N.» и его пленница. И только он, следователь с тихим голосом и привычкой к дамским папиросам, мог помешать свершиться очередному злодейству.

Глава 3. В которой появляется новая свидетельница, а господин Котт делает первые, пугающие выводы

Эдмунд Феликсович, поправив на переносице круглые очки, которые вечно сползали вниз при его порывистых движениях, еще раз окинул взглядом пустынную Фурштатскую улицу. Его коренастая фигура, плотно укутанная в шинель с поднятым воротником, почти сливалась с серым гранитом домов. Он не спешил ловить извозчика. Ему нужно было подумать, переварить прочитанное в дневнике Аглаи, сложить в голове мозаику из скупых фактов, которой он пока располагал.

В кармане сюртука, оттягивая полу, лежала сафьяновая тетрадь. Обрывок фразы жёг его сознание: «…в место, которое он называет…» Это был ключ, замок, к которому он обязан подобрать отмычку. Он чувствовал, что нить этого дела тянется не столько в темные притоны и будуары проституток, сколько в иные, более сложные и изощренные сферы петербургской жизни.

Список участников «кружков» Аглаи ему обещала передать горничная Ромашовых, но делать это следовало деликатно, дабы не разозлить окончательно убитого горем отца. Оставался один адрес, который он вычитал между строк дневника: некая «Лизхен», подруга, с которой Аглая делилась самыми сокровенными мыслями. Упоминалась и ее фамилия — Врангель, Лизавета Карловна Врангель, проживающая на Васильевском острове, на 4-й линии, в доме своего дяди-аптекаря.

Не теряя времени, Котт свистнул извозчику. На свист обернулась кляча, впряженная в пролетку, и молодой парень в рваном армяке. Котт назвал адрес, забрался в крытый верх экипажа и, пока тот, дребезжа и подпрыгивая на неровностях мостовой, катил по темному Невскому в сторону Исаакиевского моста, снова погрузился в размышления.

Дело № 47 было странным во всех отношениях. Почему он, невысокий коренастый следователь в очках, получил его? Только ли потому, что Дерюгина хватил удар? Или в этом назначении была скрыта чья-то злая воля, желание убрать с глаз долой неудобного, слишком дотошного сотрудника, подсунув ему заведомо «гнилое» дело, на котором можно сломать карьеру? Котт был молод, но уже успел нажить себе недоброжелателей среди старой полицейской гвардии своей привычкой копать глубоко и не щадить ничьих репутаций.

Пролетка, проехав по шаткому, деревянному Дворцовому мосту, свернула в лабиринт линий Васильевского острова. Здесь было тише, провинциальнее, чем в шумном центре. Ветер здесь дул яростнее, пробирая до костей. Наконец, пролетка остановилась у массивных ворот доходного дома с вывеской «Аптека К. Врангеля».

Эдмунд Феликсович вылез, расплатился и толкнул тяжелую калитку. Внутренний двор-колодец встретил его запахом трав, карболки и сырого камня. Он поднялся на третий этаж по темной лестнице и дернул за ручку старомодного звонка.

Дверь отворилась почти мгновенно, словно за ней стояли и ждали. На пороге стояла молодая девушка лет двадцати, с бледным, чуть веснушчатым лицом и прической из светлых, гладко зачесанных волос. Она была в простом темном платье с белым воротничком, а на носу у нее сидели такие же, как у Котта, круглые очки в стальной оправе. Девушка смотрела на незнакомца испуганно, но твердо.

— Вы Лизавета Карловна Врангель? — спросил Котт, приподняв фуражку.

— Д-да, — ответила она, зябко кутаясь в шерстяной платок, накинутый на плечи. — А вы, вероятно, из полиции? Я уже слышала об Аглае… Ужасно. Проходите, пожалуйста.

Котт прошел в небольшую, но уютную гостиную, обставленную добротной, но старомодной мебелью. Лизавета Карловна, сжимая руки, опустилась на краешек дивана, а Котт остался стоять, не решаясь сесть без приглашения.

— Лизавета Карловна, — начал он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно мягче, — я понимаю ваше волнение. Но время сейчас дорого. Каждая минута может стоить вашей подруге жизни. Расскажите мне все, что вы знаете о человеке, с которым Аглая познакомилась в последнее время. О том, кого она называла «N.».

Девушка вздрогнула всем телом и, к удивлению Котта, не стала отпираться или делать вид, что не понимает. Она сняла очки, потерла переносицу и заговорила тихо, но очень отчетливо:

— Я боялась, что этим кончится. Господин следователь, Аглая была… как мотылек, летящий на огонь. Она презирала нашу среду, считала ее пресной и фальшивой. А этот человек… N.… он явился ей как Мефистофель. Я видела его лишь однажды, мельком, когда встречала Аглаю у Летнего сада. Он уже сидел в пролетке, в тени. Я не могла разглядеть его лица, но я запомнила его руки.

— Руки? — переспросил Котт, его серые глаза за толстыми стеклами очков хищно сузились.

— Да. Они были в тонких черных лайковых перчатках, но даже сквозь них я заметила, что у него необычайно длинные, тонкие пальцы. Пальцы музыканта… или хирурга. И еще одно, господин Котт. Аглая рассказывала мне о его странных теориях. Он говорил ей, что Петербург — это живой организм, страдающий гниением души. И что он, N., занимается «санитарной очисткой». Сначала он «работал» только с отбросами, а теперь решил, что и высшее общество нуждается в «просвещении через страдание».

Эдмунд Феликсович почувствовал, как холодок пробежал по спине. Это было уже не просто безумие маньяка. Это была целая философская система, страшная и извращенная.

— Он упоминал какое-то конкретное место? — спросил Котт, сжимая кулаки в карманах шинели. — Место, которое он называет…

Лизавета Карловна подняла на него полные слез глаза.

— «Анатомический театр души». Он так называл это. И Аглая была готова пойти туда, чтобы «принять посвящение». Умоляю вас, найдите ее раньше, чем этот дьявол исполнит свой замысел.

Котт вышел из дома аптекаря Врангеля с новым, тяжелым грузом на душе. «Анатомический театр души». Метафора? Или реальное место в городе? Быть может, заброшенный анатомический театр при какой-нибудь больнице или в подвалах Медико-хирургической академии? Он закурил прямо на крыльце, глубоко затягиваясь сладковатым дымом дамской папиросы, и его коренастая фигура на фоне сырой стены дома казалась единственным твердым предметом в этом колеблющемся, полном теней мире.

Ему срочно нужно было вернуться в участок, поднять архивы, найти все связи этого N. с возможными медицинскими или научными кругами. А главное — найти ответ на вопрос: почему «анатомический театр»? И что за «посвящение» ждало там юную, наивную Аглаю Ромашову?