Дмитрий Пожарский – Дело 47 (страница 4)
Глава 4. В которой архивы пахнут тленом, а прошлое оживает в неурочный час
Сыскная часть на Офицерской улице встретила Эдмунда Феликсовича привычной вонью карболки, сырых шинелей и густого табачного дыма, который плавал в коридорах сизыми слоями, словно речной туман. Был уже десятый час вечера, и здание постепенно погружалось в тревожную полудрему: дневная суета улеглась, сменившись вязкой ночной тишиной, нарушаемой лишь шагами дежурного унтер-офицера да скрипом половиц.
Котт, несмотря на усталость, накопившуюся за день, направился прямиком в архив. Это было мрачное помещение в полуподвальном этаже, где вдоль стен высились до самого потолка дубовые шкафы с бесчисленными папками, перевязанными выцветшими тесемками. Воздух здесь был спертым, пропитанным запахом старой бумаги, сырости и мышиного помета. Хранитель архива, древний старик из отставных писарей по фамилии Грохотов, дремал за своим столом, уронив седую голову на скрещенные руки. Котт осторожно тронул его за плечо.
— Тимофей Савельич, голубчик, проснитесь. Дело есть.
Старик вздрогнул, заморгал слезящимися глазами и, узнав Котта, недовольно закряхтел.
— Эдмунд Феликсович, опять вы в ночь-полночь? Я уж думал, хоть нынче по-людски высплюсь.
— Простите великодушно, Тимофей Савельич. Мне нужны все дела, связанные с Медико-хирургической академией за последние десять лет. А также списки студентов и преподавателей анатомического театра.
Грохотов смерил его долгим взглядом, подслеповато щурясь, но спорить не стал — знал характер молодого следователя. Спустя полчаса перед Коттом на грубо сколоченном столе высилась гора пыльных папок. Он зажег еще одну свечу, придвинул поближе керосиновую лампу и погрузился в чтение.
Время текло незаметно. Эдмунд Феликсович листал протоколы допросов, рапорты городовых, студенческие дела, характеристики. Его коренастая фигура, склонившаяся над столом, отбрасывала на стену причудливую тень. Очки то и дело сползали на нос, и он машинальным жестом поправлял их, не отрывая глаз от бумаг.
Ничего. Решительно ничего. Ни единого упоминания о «санитарной очистке», ни одного подозрительного случая, связанного с академией. Котт уже начал терять надежду, когда его взгляд зацепился за тонкую папочку, подшитую не по форме, а как бы впопыхах, без обычной канцелярской аккуратности. На обложке значилось: «О смерти студента 4-го курса Императорской Медико-хирургической академии Николая Аполлоновича Верейского. 1872 год».
Котт раскрыл папку. Внутри лежало всего несколько листков. Согласно протоколу, студент Верейский был найден мертвым в анатомическом театре академии при странных обстоятельствах. Смерть наступила от удушения, но следов борьбы не обнаружено. Лицо покойного выражало «необъяснимое умиротворение». Дело было быстро закрыто с формулировкой «самоубийство в припадке душевного расстройства». Однако Котта поразила одна деталь: среди вещей покойного был найден дневник, который, согласно описи, был изъят неким чиновником особых поручений и обратно не возвращен. Кто был этот чиновник? В папке не значилось.
Эдмунд Феликсович откинулся на спинку стула и снял очки, устало потирая переносицу. Связь была зыбкой, почти призрачной, но он чуял ее нутром, тем самым чутьем, которое не раз выручало его в самых безнадежных расследованиях. Модус операнди — удушение, умиротворение на лице жертвы — совпадал с нынешними убийствами. Но тогда, в 1872-м, жертвой стал не падшая женщина, а студент-медик. И дело почему-то замяли.
Он полез в карман за портсигаром, выудил тонкую дамскую папиросу и прикурил от оплывшей свечи. Сладковатый дым вишневого листа поплыл по архиву, смешиваясь с вековой пылью.
— Тимофей Савельич, — окликнул он старика, который снова начал клевать носом. — Кто вел расследование по делу Верейского? Не припомните?
Грохотов встрепенулся, наморщил лоб.
— Верейского? Студента-то? А как же, помню. Дело-то резонансное было, да быстро прикрыли. Вел его следователь Поливанов, Алексей Сергеевич. Только он нынче не у дел. Года два как в отставку вышел по ранению. Живет где-то на Песках, кажется.
Котт сделал пометку в своей записной книжке. Нужно было навестить отставного следователя Поливанова. Но сначала — Медико-хирургическая академия. Он решил отправиться туда немедленно, не откладывая до утра, ибо в таких делах промедление было смерти подобно.
Глава 5. О ночном визите в Анатомический театр и неожиданном союзнике
Императорская Медико-хирургическая академия, расположенная на Выборгской стороне, у берега Большой Невки, представляла собой мрачноватый ансамбль зданий, выстроенных в стиле позднего классицизма. Днем здесь кипела жизнь: сновали студенты в форменных сюртуках с зелеными петлицами, грохотали экипажи профессоров, у входа толпились больные, ищущие помощи в клиниках. Но ночью академия погружалась в зловещее безмолвие. Фонари горели тускло, едва разгоняя густую тьму, и корпуса казались застывшими исполинами, хранящими мрачные тайны.
Котт, отпустив извозчика у Сампсониевского моста, дальше пошел пешком, стараясь держаться в тени. У него не было ордера на ночной обыск, да и явись он официально, наверняка столкнулся бы с глухой стеной бюрократического равнодушия, а то и откровенного противодействия. Поэтому он решил действовать иначе.
Он хорошо знал планировку академии: когда-то, еще в юности, он посещал здесь публичные лекции по судебной медицине, которые читал знаменитый профессор Эйхвальд. Анатомический театр находился в отдельном флигеле, соединенном с главным зданием длинной застекленной галереей. Именно туда он и направился.
Ночь была безлунной, ветер выл в голых ветвях деревьев, гоняя по земле сухие листья вперемешку со снежной крупой. Котт, плотно запахнув шинель, скользнул вдоль стены и, найдя неприметную дверь, ведущую в подвал, с которой, как он помнил, сторож обычно забывал снимать замок, осторожно толкнул ее. Дверь со скрипом поддалась.
Внутри пахло формалином, сыростью и чем-то сладковато-тошнотворным — запахом смерти, который ни с чем не спутаешь. Котт зажег спичку и, прикрывая ее ладонью, двинулся по узкому коридору. Его коренастая фигура казалась здесь особенно приземистой, почти гномьей, но шаг его был тверд и уверен. Он не боялся мертвецов; куда больше его страшили живые.
Поднявшись по винтовой лестнице, он оказался в просторном круглом зале анатомического театра. Высокий купол терялся во мраке, а в центре возвышался массивный мраморный стол, освещенный одинокой свечой, горевшей в тяжелом канделябре. На столе лежало тело, прикрытое простыней. Вокруг, на амфитеатре скамей, громоздились скелеты, банки с заспиртованными органами и муляжи. Зрелище было жуткое, но Котт, поправив очки, подошел ближе.
Он уже протянул руку, чтобы откинуть простыню, как вдруг услышал за спиной тихий, но отчетливый скрип половицы и холодное прикосновение стали к затылку.
— Ни с места, господин следователь, — произнес мягкий, чуть насмешливый голос. — Одно резкое движение, и ваши аналитические способности окажутся размазанными по этому замечательному мрамору.
Котт замер. Он медленно, очень медленно повернул голову. В тусклом свете свечи он увидел человека в длинном темном пальто, с револьвером в руке, нацеленным прямо ему в лицо. Лицо незнакомца было узким, с резкими чертами, обрамленным короткой, аккуратно подстриженной бородкой. Глаза, темные и живые, смотрели с холодным любопытством.
— Позвольте представиться, — продолжал незнакомец, не опуская оружия. — Коллежский секретарь Игнатий Дмитриевич Сабуров. Особый отдел Канцелярии Его Императорского Величества. А вы, если не ошибаюсь, Эдмунд Феликсович Котт, тот самый следователь, который сует свой нос в дело номер сорок семь?
Котт молчал, лихорадочно соображая. Особый отдел? Жандармская разведка? Что им нужно в этом деле?
— Можете говорить, — усмехнулся Сабуров. — Я не стреляю в безоружных. По крайней мере, без крайней необходимости. Я здесь по той же причине, что и вы. Ищу разгадку исчезновения девицы Ромашовой. И не только ее.
Он опустил револьвер, но не убрал его, а лишь небрежно держал в руке, поигрывая барабаном.
— Видите ли, господин Котт, дело сорок семь имеет аспекты, выходящие далеко за пределы компетенции обычной сыскной полиции. Оно касается интересов Империи. И я буду весьма признателен, если вы, вместо того чтобы бродить по ночам в одиночку, согласитесь на некоторое… сотрудничество.
Котт наконец обрел дар речи. Его серые глаза за стеклами очков сверкнули.
— Сотрудничество, сударь, подразумевает взаимное доверие. А вы начинаете с того, что наставляете на меня револьвер. Кто вы такой на самом деле и что вам известно об «Анатомическом театре души»?
Сабуров хмыкнул, пряча оружие в карман.
— Непосредственный молодой человек. Мне это нравится. Что ж, извольте. «Анатомический театр души» — это не просто фигура речи. Это название тайного общества, возникшего в стенах этой самой академии около десяти лет назад. Его основателем был некий господин, которого вы знаете под литерой «N.». Настоящее его имя — Никита Аркадьевич Неволин. Блестящий хирург, ученик самого Пирогова, уволенный из академии за «неподобающие эксперименты» и впоследствии пропавший без вести. По моим сведениям, он не просто жив, но и продолжает свою… деятельность. Только теперь его объектами стали не безродные бродяги, а представители высшего света. И Аглая Ромашова — лишь очередная ступень в его изуверской иерархии.