Дмитрий Панкратов – Вышка (трилогия). Часть I. Казахский эпос русского курсанта (страница 5)
Перед тем как запустить изголодавшихся курсантов за столы, сержанты раза три-четыре прогнали нас повзводно маршем через плац, приучая к порядку. Консистенция того, что нам давали — перловый суп, пшённая каша и компот — была примерно одинакова. Если бы всё это свалить в одну тарелку, мало кто понял бы разницу.
Приглядываясь к окружающим, я отметил, что людей, испытывающих хоть малейшую брезгливость к еде и обстановке, было очень мало. Грязь, к слову, была только в первые дни. Потом там всё блестело как у кота яйца. Пусть и отдельно.
ВЕЧЕР
Тот день был не очень жарким. Мы с Лёхой и Ромкой перетаскали ещё несколько кроватей из большого барака, попутно отмечая, что многие курсанты не прочь и слинять с работы, если над ними нет контроля. Гимнастёрка моя пропиталась первым потом, сапоги начали натирать первые мозоли. Портянки я перематывал пару раз, хотя мотал их хорошо — эту науку я постигал у деда. А дед считал умение обмотки ног одним из важнейших в жизни мужчины и трепетно следил за моим обучением. Сам он обматывал ногу за пять-шесть секунд. Из сорока пяти секунд на одевание на обмотку портянок уходила самая большая часть времени — если боец не хотел стереть ноги в кровь и стать обузой для остальных. При определённой сноровке можно расположить портянку заранее на канте голенища и с утра, по команде «подъём», сэкономить пару секунд, опуская ногу сразу в сапог и оборачивая её уже в процессе. Но это уже высший пилотаж. Одна складка — и нога натёрта, продолжать марш невозможно. Целая наука. Я изучал её, ещё будучи восьмилетним ребёнком.
Наш домик был лучше всех остальных. Это и радовало, и тревожило. Понимая, что даже троим целый дом — многовато, мы нашли ещё несколько человек из русских ребят и хорошо говорящих по-русски казахов и предложили им переселиться к нам. Целевого заселения в первый день не было (многие ещё не приехали), и вроде бы это прокатило.
На середине дороги к казарме нас поймали злые сержанты и, ругаясь нехорошими словами (значение которых мне потом объяснили местные), погнали на построение. Перед которым мы снова пытались ходить строем и даже пытались что-то петь.
В этот день я выучил первые слова по-казахски.
— Бир, еки, бир, еки, уш!
Казахский счёт врезался мне в голову на всю жизнь вместе с чеканкой шага. Кочевой степной язык, никак не связанный с шагистикой, но резкий и чёткий счёт удивительно хорошо укладывался в чеканку на плацу. Если бы орды Чингисхана пришли к нам пешком, они, вздымая облака пыли, шагали бы под этот счёт.
Потом было построение, где нас снова делили по группам и назначали сержантов. Кто именно из сержантов был нашим в тот день, я так и не понял — командование взводами каждый день чередовалось, и нами порулили почти все. У сержантов была своя неразбериха и свой вид анархии.
Отходились и отсчитались уже ближе к полуночи. Точнее, где-то до одиннадцати. Был небольшой перерыв на ужин — нам дали недоеденную пшённую кашу и компот. Потом шагистика продолжилась и закончилась всеобщей перекличкой в полной темноте. Она как раз закончилась минут в пять первого. После команды «Вольно» нам ещё минут десять объясняли, что она подаётся не для нас, а для сержантов. Потом все разошлись.
Улёгшись на кровати, я вдруг вспомнил: только что закончился август, наступил сентябрь. Сел на кровать, повернулся к друзьям:
— Парни, а у меня скоро день рождения… первого сентября. Сегодня.
Я достал из сумки припрятанную пачку печенья «Юбилейное» и два яблока. Разломал яблоки, разделил печенье. Мы молча легли на кровати и, глядя в потолок, жевали.
Для кого как, а для нас начиналась взрослая жизнь. Мне через шесть часов должно было исполниться семнадцать. На мой тогдашний взгляд — много.
Так прошёл мой первый день в Казахстане.
ТИШИНА
Казарма затихала не сразу. После отбоя ещё долго слышались шорохи, приглушённый шёпот, скрип пружин на кроватях — кто-то не мог уснуть, кто-то, наоборот, проваливался в сон мгновенно и начинал ровно дышать. Я лежал с открытыми глазами и слушал. Это был мой ритуал. Весь мир сужался до меня одного, а потом от меня самого оставалась только голова и мысли, которые уносили меня за горизонт происходящего.
В детстве, в деревне, я тоже любил слушать ночь. Сверчки, ветер в ветвях дуба, далёкий лай собак. В Казахстане ночь звучала иначе. Здесь было сухо, холодно, и звуки казались более резкими, более одинокими. Храп соседа по койке, где-то вдалеке — скрежет открываемой двери, шаги дневального по коридору, приглушённый кашель, и снова тишина.
Именно в этой тишине я оставался наедине с собой. Днём я был курсантом, товарищем, спортсменом, «казахстанцем». Ночью я был просто — собой. Семнадцатилетним парнем, который оказался на краю света, в бывшем лагере, где когда-то умирали люди, а теперь умирала страна, в которой он родился.
Мысли текли медленно. Я вспоминал дом. Маму. Вспоминал деревню, деда, его валенки зимой у порога, запах печёной картошки и дыма. И мне становилось легче. Как будто я мысленно перешагивал через тысячи километров и оказывался там, где меня любили, ждали и верили, что я справлюсь.
Иногда в голову лезли другие мысли. Я тогда ещё не знал, что наша большая и единая страна вот-вот развалится на кусочки. Мысли уносили меня в будущее, где всё было хорошо. Иногда я даже размышлял: а что, если остаться здесь? Может, и карьера пойдёт лучше… Но тут же обрывал себя. Кто я тут такой? Я ведь никого не знаю. Хотя — нет, уже знаю. Но языка не знаю. А офицеры вроде как русские есть, и вполне себе адекватные. Но…
Я знал, что Ромка и Лёшка уже с первых дней навострили лыжи обратно в Москву. У них такая возможность была. У меня — нет. И хотя мы вроде бы стали друзьями, я всё равно оставлял зазор — мы слишком разные. И мог остаться тут один.
И что будет, если я не вернусь?
Я гнал эти мысли прочь. Открывал глаза, смотрел в потолок и вдруг понимал: я не один. Вокруг меня спят такие же, как я. Такие же неуверенные, такие же далёкие от дома. У каждого своя боль, своя тоска, свои страхи. Но они здесь. И я здесь. И мы вместе. А что будет завтра — поживём, увидим.
Тогда я переворачивался на бок, поджимал колени к животу — спасая тепло — и закрывал глаза. Сон приходил не сразу, но приходил. А утром, когда репродуктор оказывался в рабочем состоянии и снова заводил свою механическую песню, новый день начинался с той же фразы: «Мы видели кровь и пот, салаги! Кровь и пот!»
НАЧАЛО
Малое отступление. С реалиями военной службы я знаком со второго класса, когда моя мама забрала меня к себе в Подмосковье, где дислоцировался 404-й гвардейский мотострелковый Севастопольский Краснознамённый полк, в котором она служила на узле связи. В 1983 году этот полк реорганизовали в 27-ю отдельную гвардейскую мотострелковую Севастопольскую Краснознамённую бригаду имени 60-летия СССР. Там я и прожил с 1981 по 1988 год. Рядом с общежитием, где я жил, находилось Московское военно-музыкальное училище. По своему уровню оно было очень высоким. Достаточно сказать, что в 1991 году в итальянском городе Безана состоялся фестиваль духовых оркестров, где участвовали коллективы из Германии, Дании, Италии и США, а также сводный оркестр Московского военно-музыкального училища. Они были самыми юными участниками и завоевали все почётные призы. Их дефиле привело в восторг тысячи зрителей.
Но для меня это было «по барабану». Основным воспоминанием остался факт начала их репетиций с половины шестого утра. Звучал горн, или тромбон… ну или как оно там, в общем — труба. И эта труба звала так, что даже с закрытыми окнами не проспишь. Хотя мне всё равно надо было вставать именно в это время.
С тех пор у меня привычка вставать до шести утра и бодро реагировать на фразу «труба зовёт».
Поэтому, когда казахстанским утром, ещё до рассвета, в казарме начал будить репродуктор с музыкой, я воспринял это буднично. Вскочил на ноги, быстро оделся, и мы — так как были в самом дальнем домике-казарме — быстрым темпом выдвинулись к умывальникам. Но это оказалось неверным решением: время на одевание и дорогу уже исчерпало данное намерение в корне. У умывальников уже бесновался Ербол, хриплым голосом пытаясь орать на нас. Тогда я впервые услышал его коронную фразу: «Мы видели кровь и пот, салаги, кровь и пот!»
Внешне невысокий Ербол был отдалённо похож на Брюса Ли — с небольшим отличием: его познания в рукопашном бое были чрезвычайно низки, а уровень постоянного нервного возбуждения чрезвычайно высок. Изначально это производило сильный эффект, но через пару дней он стал восприниматься как досадное недоразумение, особенно учитывая, что руководить у него не получалось. Он был из той породы людей, которые хоть и не умеют, но очень стараются. Он стал достопримечательностью курса — особенно для нас, русских, которые до этого казахов-то и не видели.
В общем, умыться мы не успели. Меня это выбило из колеи — на тот момент ритуал умывания был для меня такой же необходимостью, как дыхание. Добежали до основной казармы, где уже выстраивался основной контингент. Часть тоже не успела помыться, мы упали в строй. На удивление, большинство было подшито — в отличие от нас, пропустивших эту процедуру вчера вечером.