Дмитрий Панкратов – Вышка (трилогия). Часть I. Казахский эпос русского курсанта (страница 3)
И вот, сидя за партой и спокойно оглядывая аудиторию, я наткнулся на хмурый взгляд преподавателя. Он смотрел прямо на меня, и своим ещё не окрепшим умом я понял: моё поведение кажется ему вызывающе безмятежным. Надо было что-то предпринять — не усугублять ситуацию. Писать я не хотел, хотя бумага и ручка у меня были. Свои шпоры я перед заходом отдал товарищам. Там как раз был мини-блокнотик с теми самыми двумя тысячами дат — он потом затерялся.
Единственным выходом, который я увидел, чтобы снять внимание преподавателя к своей персоне — было углубиться в изучение методички, лежавшей на каждой парте. В ней перечислялись все вопросы и порядок ответа на них: не что говорить, а о чём именно спрашивают и что будет достаточным.
Методичка лежала на краю парты. Я резко потянул её за край — и увидел, как ворох бумажных обрезков разлетелся по всей округе. Это были шпаргалки. Я понял сразу. Их оставил кто-то из тех, кто отвечал передо мной.
Преподаватель ходил по рядам, увидел эти шпоры и подошёл ко мне. Похлопал по плечу:
— Минус один балл. Если ответишь плохо — вылетишь сразу.
Он собрал бумажки и ушёл к комиссии.
Когда пришла моя очередь, комиссия была хмурой и сосредоточенной. Я ответил резво, спокойно, уверенно. Получил с десяток дополнительных вопросов, не связанных с основной темой. Ответил на них. Преподаватели совещались. Меня выручало то, что содержание шпаргалок было по другим вопросам — они никак не пересекались с моими. И в завершение я, как честный человек, сказал, что свои шпаргалки оставил в коридоре.
Преподаватель вышел, вернулся с отобранным у моих товарищей блокнотиком. Перелистал его, удивился количеству дат, выборочно проверил меня по нескольким и передал комиссии. Повертев блокнот в руках, они обратились к председателю. Тот вздохнул и сказал:
— Несмотря на то, что шпаргалки были по другим вопросам, и мы видим, что ваша подготовка позволяет верить, что они не ваши, пятёрку мы поставить не можем. Снижаем оценку на балл.
Срезали. Итого — четыре. Минус два от максимума. Тринадцать баллов. Теперь из максимума я набирал не больше восемнадцати. Оставался последний экзамен. На нём нужно было получить не меньше четвёрки, а лучше — пятёрку. До экзамена была ещё неделя, и я снова был готов и уверен.
Эту неделю я безотрывно провёл на ежедневных заплывах с учебником на озере. К тому моменту у меня уже была исписана половина толстой девяностошестистраничной тетради: конспекты, отдельно выделенные ответы на все вопросы из экзаменационных билетов и куча дополнительной информации из глав учебника. Обложка его была чёрная, с серебряными затёртыми полосками — солидная, внушавшая уважение.
Наступил день последнего экзамена. Летний солнечный день. В коридорах уже шептались, что народ сдаёт хорошо и сейчас начнут «резать» по максимуму. Помню, что хотел пройти в первой пятёрке. Но пропустил вперёд более слабо подготовленных — считалось, что в начале преподаватели ещё не выбрали лимит и будут спрашивать не так строго. Я пошёл во второй пятёрке. Со мной прошли наш умный Женька, Денис и ещё кто-то, кого я не запомнил.
Я зашёл третьим или четвёртым. Первым отвечал Женька, потом должен был быть Денис. Я сидел сзади него и чувствовал, что он не тянет вопрос из билета. Его нервное подёргивание плечами было слишком очевидным. Он пытался оглядываться, понимая, что никто не сможет подсказать или кинуть шпору — мы все сидели через парту друг от друга.
К последнему экзамену уже прошёл хороший отсев. Если на изложении мы сидели попарно, а на истории подряд, то здесь в аудитории сразу было видно, каковы потери среди поступавших. Можно было дождаться ответа Дениса и спокойно пройти. Билет опять же попался простой. Как я считал.
Я сидел, сложа руки, молча ожидая своей очереди, лишь изредка поглядывая в открытую методичку.
Женька ответил. Встал. Вышел.
Майор Шестаев посмотрел на Дениса:
— Ну что, готов?
Денис молчал. На третьей секунде молчания я не выдержал. Вытянул руку, как в школе на уроке:
— Можно я отвечу?
В повисшей на несколько секунд напряжённой тишине было слышно, как бьётся муха в оконную раму. Дождавшись кивка председателя комиссии, я встал и пошёл к ним.
Сев за стол к экзаменаторам, я лишь мельком обратил внимание, что Шестаев был настроен откровенно негативно. В отличие от всех предыдущих преподавателей, он даже не пытался скрывать этого. Ответив на первый вопрос, я остановился, ожидая реакции. Всё это время майор сидел, уткнувшись в бумаги, выводя там какие-то результаты и делая пометки, скорее всего не имеющие отношения к текущим событиям. Заметив, что я замолчал, он поднял голову:
— Если по первому вопросу всё, давайте второй.
Второй вопрос был короткий — о форме государственного правления СССР. Через пять минут ответа майор, не поднимая головы, задал пару уточняющих вопросов. Потом кивнул, что-то черкнул в моей зачётке и, наконец, поднял голову. Посмотрел на меня с недобрым прищуром:
— Второй вопрос у вас очень даже хорошо. На твёрдую четвёрку.
Я расслабленно улыбнулся — подумал, пронесло, показалось. Однако дальше было:
— А первый вопрос я у вас не услышал вообще. Поэтому — два. Итого, общая оценка — три. Ступайте.
Я вышел полностью опустошённый. До этого я сталкивался с несправедливостью, но она была либо замаскирована, либо поверхностна, либо исходила от таких же подростков, что было почти нормой. И можно было ответить — словом или кулаками. Со столь откровенной взрослой несправедливостью я столкнулся впервые. Это было очень обидно. Опустошало до предела.
Я не плакал и не ругался, не пытался оспорить. Просто сидел дома и думал. Мать суетилась, пыталась ободрить, но изменить решение комиссии было не под силу никому. Блата у нас не было. Дать денег нам и в голову не приходило — во-первых, их не было, во-вторых, казалось немыслимым давать взятку, чтобы потом ловить тех, кто их даёт и берёт.
Я не понимал, чем буду заниматься целый год, но был готов поступать снова на следующий. Считал, что готов. Начинал заново конспекты, штудировал уже набившие оскомину учебники, выходил в лес, чтобы пробежаться до МКАДа и засечь время. Но я был потерян и разбит. Ощущал прострацию, в которую впал, и ничего не мог с ней поделать.
Через неделю стало известно, что в Карагандинской высшей школе милиции МВД СССР недобор, а проходной балл там был пятнадцать. Думать долго не стал. Многие из тех, кто не набрал баллы, искали такие варианты — но не все соглашались на Казахстан. Я не то чтобы согласился. Я даже не думал, что можно отказаться.
Чемодан. Вокзал. Караганда.
ВЫШКА (первое впечатление)
Дорогу я помню не очень хорошо. Ехал с матерью. Она хоть и не подавала виду, но волновалась ощутимо.
Стоит напомнить: на дворе стоял август 1991 года. Несколько дней назад танки нашей воинской части (в/ч 61899) по приказу Ельцина вышли в Москву. Те самые танки, от которых он потом открестился. Наших офицеров от демократического безумия спасло тогда то, что у них был письменный приказ. Может, он когда-нибудь и всплывёт. Может быть.
Я в тот момент шёл забирать документы из комиссии на Волгина. На повороте перед МКАД встретил знакомых, которые тащились верхом на технике — день был жаркий — и простодушно попросил подкинуть до остановки. Так я и въехал в Москву на танке до остановки на Тёплом Стане. А там уже на автобусе доехал. А под вечер уже и развязка была.
И вот через неделю с небольшим я ехал в Казахстан. Мысли о нём меня не очень занимали — я был готов ехать куда угодно, лишь бы не терять год учёбы. Да и других событий хватало. С вокзала, спросив дорогу, мы добрались до казарм основного здания КВШ МВД Казахской ССР.
Сам город показался мне приятным и ухоженным. Чем-то, пусть отдалённо, напоминал мой родной Кирсанов — хотя населения там было в десять раз больше. Наверное, сказалось то, что плотность застройки была невысокой, ощущения скученности не создавалось. Зелени много, аллеи и парки в немалом количестве. К тому же был август — всё благоухало. На улицах русских лиц было большинство, что тоже сказывалось на восприятии.
Но так как я пишу про свой первый день, остановлюсь на этом первом впечатлении. Чтобы не забыть, отмечу лишь один факт, который стал мне известен не так давно. В этом городе родились многие, кто стал известен далеко за его пределами. Один из них — Ахмад Кадыров. Вы знаете, кто это. Ещё один человек, которого вы можете знать — Наталья Рогозина.
Ехав в автобусе, я тайком, как мне казалось, осматривался и приглядывал за тем, как выглядят местные девушки. Осмотром остался доволен — на душе полегчало.
Я наивно полагал, что школа будет находиться в самом центре города, и моя учёба будет напоминать обычную студенческую жизнь, за исключением специфики. Но по дороге я понял: Михайловка, куда мы ехали — это далеко не центр. Школа, как и все советские здания такого профиля, была монументальна и внушала уважение. Кое-где виднелись следы разрухи — выбитые ямы в дорожном покрытии, сколы на стенах, но в целом здание было в приличном состоянии. Однако на мой первый взгляд, в школе было всё не так уж хорошо: шёл объёмный капитальный ремонт учебных корпусов и казарм. Они были просто не готовы к приёму учащихся ни по каким, даже самым примитивным стандартам. В огромном холле ощутимо пахло строительной пылью.