Дмитрий Пахомов – Лист из сгоревшей библиотеки (страница 16)

Гензель только на секунду увидел в глазу поймавшего его монстра, смену эмоций от сожаления до ярости. Но затем лицо существа озарила вспышка истинного ужаса и боли. Пальцы, державшие Гензеля, сжались ещё сильнее до тех пор, пока на запястье чудовища не прыгнула большая чёрная, с местами выпадения шерсти и обнажением пульсирующей плоти, крыса. Рука существа разжалась, и Гензель полетел на землю, видя, как зверек попытался цапнуть его за указательный палец. Но мальчишка упал и отполз в сторону, а крыса потеряла к нему интерес, присоединяясь к своим сородичам. Они уже грызли чудовищу ступню, раздирая мелкими зубами одежду и добравшись до манящих кусков плоти.. Взбирались вверх по штанинам и под ними, ища места наиболее богатые мясом, врезались в них клыками и разрывали слой за слоем. Гензель, распластавшись на земле, видел над собой не столько человека, сколько человекоподобный ком крыс, частично ниспадающий вниз справа от своей жертвы и быстро перетекали по пыли, как по воде, к ногам женской особи. Беззвучный вопль боли и ужаса пытался вырваться из заполненных наростами уст чудища. Крысы ползли по ногам, не редко подтягиваясь на острейших зубах, высвобождая ещё больше крови. В один момент, зверьки добрались и до уродливого детёныша, накрыв своими мельтешащими серыми грязными телами. И на короткий момент, могло показаться, что женская особь кричит от нестерпимой боли голосом человеческого ребёнка.

Вскоре тела рухнули без жизни на землю, словно хрупкие скалы, столкнувшиеся со слишком крупными морскими волнами.

Гензель вскочил и побежал дальше, почему-то зная, что некоторые крысы, даже перекусив, не забыли старую добычу. За ним мчались лишь четыре крысы, но даже их бы хватило, чтобы куда медленнее, но сотворить с мальчишкой то, что их собратья и сёстры только что сделали с человекоподобными чудовищами.

Гензель забежал за угол. Здесь был склад, а нужным для парня выходом из него являлось окно, уходящее в стену, переходящую в нужную ему крышу. Внутри было темно, кроме мест, где на бочки и ящики падал солнечный свет. Где-то в самом тёмном углу виднелись силуэты скрюченных тонких людей, жадно пожирающих что-то маленькое и четвероногое.

Пока мальчик бежал и взбирался почти что прыжками по ящикам к окну, и пока крысы, бегущие за ним, пищали, всякое чавканье и любые звуки движения в том углу затихли.

Мгновение – и, проскользнув в щель окна, Гензель оказался на расстоянии прыжка от стены, сделанной на редкость прочной за счёт не столько умения мастера сколько благодаря его любви к перестраховке. Длинные, широкие и прочные металлические трубы служили укреплениями для всей конструкции, выступая за её пределы. Портившие вид многим горожанам, они нередко спасали от погонь и ненужных взглядов таких мальчишек, как Гензель.

Прыжок, который сейчас проделал Гензель, был словно кротчайший глоток свежего воздуха из прошлого. Единственный глоток, не связанный с сожалением. Нога оказалась аккурат на небольшом удобном выступе от сквозной балки. Рука же вцепилась в окончание металлической трубы.

Уверенный шаг на головку болта – и уже можно было ухватиться кончиками пальцев за край крыши. Теперь наступил момент, которым запугивала после прогулок по крышам Гензеля его мать. Нога поднялась на уровень трубы и уперлась в неё для последнего рывка тела вверх, но в этот самый миг труба застонала громче и жалобнее обычного. Гензель поспешил после толчка поддаться вперёд. Но опора уже полетела вниз, превратив толчок вперёд в удар тела по стене.

Вопреки ожиданиям, мир вокруг не замер, как во время прошлого падения, а ускорился. Из-за чего внезапное парение в воздухе по началу оказалось для Гензеля непонятными.

Это Роулан поймал мальчишку за руку и медленно пытался поднять, демонстрируя силу, какую не ожидаешь почувствовать в разносчиках книг и серебряных крестов. Когда монах втянул мальчишку на крышу, они оба встали друг перед другом во весь рост. Роулан улыбался, глядя на ребенка. А тот смущённо и растерянно смотрел то на одежду монаха, то на его лицо. Чаще всего, он оборачивался и глядел в сторону пройденного пути. Словно боясь, что проделанное окажется лишь сном и через мгновение придётся делать всё то же самое. А в особенности – увидеть тех монстров и что с ними стало после нападения грызунов.

Роулан положил одну ладонь на плечо мальчика и другой двумя пальцами взял ребенка за подбородок и приподнял.

– Я ни на мгновение не сомневался в том, что ты справишься, – отметил Роулан. – Я лишь сомневался в том, что у тебя получится всё сделать столь хорошо. И мои сомнения были… абсолютно ошибочными.

Теперь и Гензель улыбнулся собеседнику, но радость тут же погасла.

– Там были… Люди. Я слышал детский человеческий крик. И монстры. Но… Они меня не убили… Словно… Не достаточно хотели. Я не понимаю.

– Понять нужно лишь одно, юный Гензель. Твой город. Наша общая родина. Всё, что ты видишь, стало оплотом того, кого смертным стоит называть единственным словом. Врага. А Враг хитёр и в своих чертогах он хорошо изучил наши грешные души и наши страхи. А значит, будет их использовать, дабы его земная столица лишилась последних праведников. Таких как мы. В криках и взглядах многое: чувства, порочная страсть, ужас. Но в них у людей и зверей нет души. Душа есть только в том, что имеет лишь человек. В речи. Не думай о тех, кто не способен к ней. Но всячески защищай тех, кто ею владеет. А для этого… – Роулан достал из-под мантии кинжал и протянул его мальчику. – Держи. Ты заслужил. И для нашей миссии, нам обоим пригодится оружие.

Мальчик принял из рук монаха кинжал. В этом оружии смешалась тяжесть, осознаваемая лишь ими двумя, что, когда плотные кожаные ножны коснулись маленькой руки, Гензель почувствовал себя сильнее. Красивые, почти идеальные по форме красные и зелёные светлые камни были умело вставлены в отверстия на одной стороне кожаного чёрного хранилища для тонкого, по сравнению с кухонным ножом, клинка, который в районе кончика походил больше на игру швеи, а не на грозное оружие воина. Рукоять была под стать новому владельцу: серебряная в основной часть рукояти с тёмными зелёными камнями внутри. Она расширялась посередине, как раз оставляя узкие кольца с двух сторон для указательного пальца и для мизинца. Гарда была в пятую длины клинка и имела с двух сторон заострённые края с прямыми углами. Настоящее произведение искусства.

Гензель видел солдат и рыцарей. Даже раз видел на базаре убийцу. Но подобное оружие рассматривал впервые.

– Что это за кинжал? – спросил Гензель, изучая новое имущество и борясь с желанием резко взмахнуть, чтобы вспороть воздух.

– Милосердный, – ответил монах. —Понимаю, в пору мира милосердным назовёт оружие только дикарь. Но если есть нужда видеть и, скрепя сердце, творить смерть, лучшего в милосердии, чем это оружие, не найти. Один точный удар под руку с хорошим углом – и клинок доберётся до сердца или до легкого. Насчёт непонятного слова не задумывайся. Давай. Клади его в карман, и мы двинемся в путь.

Гензель опустил взгляд и, вспомнив, свободной рукой аккуратно извлёк из кармана своего раненного пленника, который уже давно молчал, тяжело дыша.

Роулан слегка поморщился. Но уже в следующий момент посмотрел на животное с интересом.

– Интересные вещицы в твоих карманах, юный Гензель.

– Я чуть его не раздавил. Ногой. И если бы ушёл… Я думал, убийство грешно и по отношению к ним.

– Ты правильно думал, – заметил Роулан, не отводя глаз от животного и отрывая от подола своей мантии (или от чего?) небольшой кусок ткани. – Это создание не умрёт. И по завершению нашего похода, мы найдём для него новый дом.

Спокойным быстрым движением Роулан перехватил крысу и завернул её в ткань и положил в поясную сумку, сокрытую до этого под длинными одеждами.

– Отправимся же теперь в путь, юный Гензель. Или у тебя есть ещё какие-либо секреты? – спросил Роулан, улыбнувшись самой своей тёплой улыбкой из тех, что доводилось видеть мальчику.

– Нет. Больше ни одного. Ни о настоящем. – Гензель в последний раз посмотрел на заброшенный дом с небольшой башней на крыше. – Ни о прошлом.

И они пошли по крыше, с тоской разглядывая вид прогнившего и пожирающего себя города.

Пожары словно бы стремились поймать в алые паутины пролетающих в небесах птиц. Такими ровными казались линии, по которым пламя в некоторых частях города передавалось от дома к дома. Огонь пожирал всё, и от этого некоторые дома падали, складываясь под весом ещё целых крыш. Под некоторыми подпорками виднелись останки раздавленных людей.

Ярче всего горела таверна, верхний дом которой был отдан прошлыми хозяевами города под роскошное публичное заведение, огонь от свечей в котором когда-то аккуратно пробивался через красные занавески, отбрасывая необычное розоватое свечение на улочки. Теперь природный огонь пожирал стены заведения, а вместо сладостных криков и стонов, можно было услышать только треск разгорающегося пламени.

Горела, но продолжала вертеть двумя оставшимися лопастями, мельница. А вот дворец, возвышавшийся над всеми строениями, не познал на себе огня, поскольку был полностью сделан снаружи из камня. И огромные ворота, укреплённые металлом, не верилось, что способны пропустить внутрь даже малый язычок огня.