Дмитрий Пахомов – Лист из сгоревшей библиотеки (страница 15)

Мальчик встал на колени, молча склонив голову перед крестом. Он думал, что вот-вот заплачет, но лишь сидел, подобно статуе, держа ладони на своих коленях. Но мысли блуждали, как бездомные псы, и бросались на каждое печальное воспоминание. Совместные игры, перепалки и препирательства.

Ох, как же по-детски наивно ребенок думал, что, узнай он каким-то чудом о подобном будущем раньше, то совсем ничего бы не просил у мамы на ярмарках, чтобы она точно знала: не вещи нужны сыну, а тепло души и его самые искренние проявления. Он думал о том, как бы сам сделал для неё могилу, если бы выполз из укрытия и сам бы настиг убийцу. Думал о том, что сделал бы ее больше, украсив целым ворохов подобных цветов. Чтобы Всесоздатель точно заметил видел, как её здесь любили. Чтобы в садах его она получала всё, чего была достойна.

Гензель извинился перед духом матери за трусость, но губы словно бы сами собой произнесли совсем иные слова, точно подсказанные святым духом:

– Я не виноват.

И как бы Гензелю ни хотелось сказать то же самое, но без одного короткого слова-отрицания, как бы он ни пытался это сделать, на губах словно бы зудела недосказанность и отсутствие искренности.

Он извинился и за чревоугодие с жадностью, которые привели монстра в его подвал. А до этого частично привели к тому, что в доме в момент прихода мясника не было еды.

– Я не виноват, – произнёс он и в этот раз.

И вновь за тремя словами последовали тщетные попытки со всей свободой произнести лишь два.

Гензель вспомнил прикосновение материнских рук на плечах и макушке. Она клала руки ему на грудь, когда ребенок болел особенно тяжело. Во время той самой болезни, которая заставляла содрогаться не только тело, но и дух в страхе смерти, которая в ранние годы казалась ещё более ужасающей. И эти прикосновения дарили детскому телу такое спокойствие, уверенность и внутренние силы, что оно становились волшебной нитью, соединяющей ничтожное человеческое естество с чем-то божественным. Он помнил материнский голос, который одинаково наделял его взгляд верой и радостью, заставлял его буйную голову склониться с покрасневшим от стыда лицом. Но лучше всего он помнил чувство осознания её как своей родственницы. То непонятное, для многих приятное, а для многих и мерзкое чувство, от которого, после любых ошибок, слов и поступков, человека всё равно влечёт к другому человеку. Просто потому, что они – родные души.

Гензеля уже наконец-таки наполнило чувство спокойствия.

Но вновь он сказал то, что не желал произносить.

– Мы не скоро встретимся, мама.

Гензель уже не пытался исправить сказанное, убрав назойливое отрицание. Он лишь думал о прошлом и смирялся с возможным будущем. И по частям собирался себя нового в настоящем.

Болезненный мальчик, для которого слишком рано всем – от семьи до друзей – стала мать. Он много сбегал из дома, думая, что мир легко его примет, стоит только до него добраться. Но мир с детьми-драчунами, взрослыми, не любящими опускать взгляд, если рядом нет лордов и королей, отрядил Гензелю место только на крышах, в узких проходах в досках и стенах. И только дома он ощущал себя жителем огромного свободного мира. Доски стен вместо домов, дощечки пола как улицы. Небо, полное жарких паров, заменил потолок горницы.

Тогда мальчик хотя бы немного понял, что быть под крылом куда лучше, чем слишком рано падать.

– Я скучаю. – Он достал из маленького кармана припрятанную от монаха сладость и положил её среди цветов.

Затем встал и сделал пару тихих шажков до калитки в заборе. И слова «пока, мама» смешались со стуком древа о древо.

Мальчик видел, куда ему нужно было идти. Пробежать дальше лавки булочника. Преодолеть подъём на холм, который к тому же охвачен странной тенью кого-то, похожего на человека, но дёргающегося в неровном припадке. Нужно свернуть. Дворами мёртвых домов идти проще. Ранее там давно не бывало человека, а нынче нет и монстра. Всего лишь разрушенные и полные плесени хибары, частично разрушенные, чьи останки хорошо помогают быстрее подниматься вверх как по ступеням. Один дом, второй. Третий…

Что-то треснуло под ногой. Мальчик опустил взгляд, рассматривая склизкое существо.

Ошибка. Большая ошибка.

Жирная белая крыса издала предсмертный визг, призывая на помощь сородичей.

Гензель слышал топот мелких ножек, но вместо побега совершил иное. Он потянулся к бедному существу с переломанным хребтом. Маленькая ручка подняла толстенькое тельце, которое было снаружи пропитано влагой земли, грязью и собственной слюной, которая, как замечал Гензель, нет-нет, но стекала со ртов бродячих животных. Она была вязкой и обильной, периодически с оттенками крови. Мальчик облегчённо выдохнул, когда почувствовал под своими пальцами биение крошечного сердца и перегонку воздуха по столь же малым лёгким. Крыса. Не имея силы сопротивляться, мальчик засунул животное в карман, где ранее покоилась сладость для материнского покоя. Зверь оказался на удивление мал ростом и спокойно занял своё новое лежбище.

А вдруг монах найдёт способ исправить ужасную ошибку ребёнка. Отнятая невинная жизнь после общения с душой принятой богом казалась не просто смертным грехом, а богохульством.

Увлекшись приливом жалости, Гензель даже не заметил, как к выходу из-под пола дома, на котором стоял мальчик, начали выглядывать, заострённые морды сородичей несчастного раненного создания, смело продвигаясь вперёд.

Миг – и резкий выпад крысы чуть было не отнял у мальчика палец на ноге. Из щелей вынырнуло ещё с десяток всеядных тварей, для которых наступило пиршество.

Один прыжок и быстрый бег. Почти не разбирая дороги, Гензель устремился прочь, протискиваясь между останков стен и кустарников. Он менял положение тела и ступней там, где крысам не нужно было даже замедляться. Он начал тяжело дышать, хотя его преследователи, без малейших изменений в тоне и громкости, продолжали угрожающе пищать. И через этот писк пробивались звуки скрежета крошечных зубов.

Но стены закончились. Осталось преодолеть по широкой дороге только одно невысокое здание – и нужная крыша будет почти что над головой Гензеля. Он бежал, преодолевая крутой подъём, как вдруг, прямо перед мальчиком, вырос силуэт скрюченного, опустившего голову и выгнувшего шею, словно сломанную, существа, чудовищно похожего на человека. Тряпье вместо одежды уже в некоторых местах было порвано, из тела сочилась странного вида кровь, сохранившая алый цвет. Неестественно прищуренные глаза, над одним из которых виднелись остатки нароста, как у прочих тварей, с каплями застывшей крови, а также болезненно худые руки, крепко сжимавшие вилы. Чудовище повернулось лицом к бегущему мальчику и едко улыбнулось.

– Хжьуйна, сари, ухри—и—ин…. – неестественно растягивая словоподобные звуки, изрекло существо и нацелилось сверкающими лезвиями вил в приближающееся тельце.

Заметь Гензель раньше, как нечто выходит из-за поворота, и он бы свернул немного в сторону до того, как ровная поверхность дороги сменилась полосой препятствий, полной камней и разбитых предметов быта. Поэтому необходимо было уходить с линии атаки. Попытка отскочить в сторону помогла мальчишке не насадиться на вилы, но она же заставила наступить на плоский кусочек глины, что некогда был нижней частью расписной тарелки.

Гензель поскользнулся. Падая, он никогда не умел себя контролировать и, вопреки вере матери с небес и собственному убеждению в героичности, закричал. Закричал как самый обычный ребёнок во время игры или спешки за чем-то на кухне. Но сейчас он упадёт и сразу же побежит. Или умрёт от удара вилами. Или не успеет вскочить и подвергнется нападению крыс, и его глаза окажутся в желудке одной из крыс.

Но падения не произошло вовсе. Тонкая рука схватила ладонь Гензеля и слегка потянула назад. Это произошло столь неожиданно, что ребёнок, прежде чем рухнуть на спину, всё же оглянулся, дабы посмотреть на спасителя. Еще одно чудовище с занесённым над головой оружием. У него была возможность урвать добычу, но нечто осмысленное поселилось в единственном свисающем глазу. Страх, жалость и непонимание собственных поступков мелькнуло в нем, словно чудовище вовсе не считало Гензеля своей жертвой. Во взгляде монстра Гензель поймал тень вопроса, который простой прохожий задал бы ему в подобной ситуации во времена до чудовищ. «Ты в порядке?» или «Ты что сдурел так носиться?»

Гензель воспользовался мгновением, чтобы посмотреть туда, откуда существо вышло. Рядом с маленькой дверцей – входом в домик рабочих одного из местных предприятий, – на ступеньках сидело похожее создание, только с длинными волосами, свободными от наростов глазами, но выпяченной вперёд губой. Наросты полностью заполонили её рот, не давая своему носителю нормально есть, из-за чего тело превратилось в скелет, обтянутый серой кожей. Мятая короткая женская одежда, сильно поднятая в районе груди намного выше опущенных сосков. А на коленях у сидящего существа лежало осквернённое дитя. Короткие волосы, формы тела, как у, предположительно, женской особи. Можно было заметить, что тёмно жёлтые наросты, начав свой путь у вершины шеи со стороны щёк дошли до самих ушей, почти полностью закрыв их.

Две эти фигуры смотрели на мальчика не только с удивлением от внезапного его появления, но и с ожиданием, перемешанным с ненавистью. Словно они одновременно ждали его или кого угодно и закипали от ненависти, что Гензель остался жив. У лишённого слуха крошечного уродца комок бешено загулял по глотке, прогоняя изо рта пузырящуюся слюну. А взгляд самой высокой и худой особи медленно переходил на мужское создание, словно пытаясь глазами беззвучно передать своему сородичу кровожадный приказ.