Дмитрий Пахомов – Лист из сгоревшей библиотеки (страница 14)

Врата города оказались заперты благородным королем этих краёв, дабы своей жертвой, словно печатью Господа, защитить всю страну и все грешные земли мира сего. Ключ от врат служивый оставил у себя висеть на серебряной цепочке рядом с крестом на груди. И король всё ждал того мига, когда появится герой, которому хватит сил, мужества и мудрости, чтобы дойти до его покоев. Ведь только избранник, достойный внимания Всесоздателя, мог пройти через орды чудищ, буквально окруживших дворец в самом сердце города.

Именно такую историю рассказывала мальчику его мать, а после сам Гензель поведал её своему внезапному спасителю. Тот похвалил ребёнка за прекрасную память, достойную воспевания тягу к героизму, и решительность, свойственную только лучшим рыцарям короля. Как те, которые пытались защитить его в самом начале восхождения Ада на землю в их родном городе. И только подобное невинное и стойкое дитя могло придать сил служителю Бога, чтобы исполнить необходимое.

Гензель ощущал невероятную важность и пользу от каждого нового шага, который он делал на лестнице, ведущей в его прежний дом. И холод воспоминаний всё же не мог пробиться внутрь пламенного сердца маленького героя.

На поверхности было куда как светлее, нежели внизу, в подвале. Глаза быстро привыкли к этому, и мальчик почти сразу же был готов идти вслед за монахом к двери. Пока не увидел широкий кровавый непрерывный след от края входа в подвал до самой входной двери дома.

Ребенок, не отрываясь, делая шаг за шагом, смотрел на застывшую навсегда полосу, представляя последние секунды жизни родителя. Матери, которая оказалась гораздо сильнее, чем Гензель. Настолько сильнее, что после её приказов, он даже не помыслил о том, чтобы встать на защиту самого дорогого человека и возможно спасти его от смерти.

Роулан, а именно такое имя назвал священник своему новому знакомому, увидел глубокую тоску на детском лице и положил протянутую руку на хрупкое костлявое плечо.

– Она была храброй. И невероятно любящей женщиной. До самого конца.

– Вы её знали? – спросил мальчик у своего спутника.

– Знал, – ответил тот. – Как и тебя. Правда мы с тобой не виделись с тех пор, как тебя стало сложно пеленать. Из-за роста. Твоя мать была одной из самых верных прихожанок. Умная женщина. Даже мудрая. Помню, как она могла найти в каждом высказывании многих святых прореху для цитирования пророка Фомы. Многие мои братья сочли бы её слова дерзостью, а слишком молодые или старые – богохульством. Но я знал, что именно изучение самого недоверчивого христианина всех времён поможет каждому простолюдину обрасти веру.

Мальчик старался идти вперёд и сохранять достойное выражение лица. Но всё же, подходя к двери, замедлил шаг. Словно думал, что тело его матери может быть прямо перед дверью. Лежащей поперёк на дороге, где ещё остались следы людей, лошадей и повозок. Или приколотой к стене или двери одного из зданий. Почему-то мальчик представлял своего родителя исключительно в позе распятого на кресте человека. Его рука, тянущаяся к двери, чуть дрожала, и в этот момент пальцы монаха сжали его запястье, заставив остановиться.

– Она обрела покой. Вот увидишь, – произнёс Роулан, удачно поймав взволнованный взгляд мальчика.

Он убрал руку в сторону, давая Гензу возможность всё же положить ладонь на дверь и толкнуть от себя. Скрип.

Взгляду мальчика предстала крошечная часть города, который раньше был ему удивительно знаком. Лавка весёлого, доброго булочника, всегда подкидывавшего в корзину каждого ребёнка, приходившего к нему, пирожки с яблоками или расплавленной медово-ягодной прослойкой, была словно бы обезображена. Её широкие, словно желающие показать дружелюбие хозяина, окна были заколочены, каждое, по меньшей мере, тремя досками. Точно повязки на ослеплённых (выдранных, вырванных) глазах, призванные скрыть уродство некогда красивых очей.

Первый шаг за прежний кров, когда мальчик впервые за долгое время обрёл полноценную тень, подарил Гензу поток ослепительного света, ударившего сначала в один глаз, а затем во второй. После временного замешательства, Генз лучше увидел не только лавку булочника, но и всю улицу, служившую ранее местом ссор и прощений с мамой из-за покупок на масштабной ярмарке в городе, а также местом окончания или зарождения вечной дружбы, детских серьёзных кровных конфликтов и вспышки первой любви. Ныне же все переменилось . Улицу накрыло густым туманом уныния смрадом от разлагающихся человеческих тел, в которых копошились черви, коих оказалось много и на дороге. Изуродованные, в разорванной одежде или без неё, трупы валялись повсюду с перекошенными гримасами животного ужаса на лицах. Отличные по количеству наростов, пбелизне кожи, полу и возрасту, но имеющие одну общую черту. Причиной смерти этих ужасных чудовищ стали пробившие их спины, груди и головы стрелы. Совсем как те, что были в колчане монаха.

Мальчик слишком долго ожидал, чтобы некто забрался в подвал и освободил его, и из-за этого мёртвые испорченные тела вызывали лишь непривычное отвращение и быстро пробегающую по всему телу дрожь. Монах пошёл доставать свои стрелы, стараясь браться за древко как можно дальше от вошедших в тела наконечников.

– Это я их привлёк? – нерешительно спросил мальчик, всё же понимая, что был слишком тихим для наживки.

– Нынче некоторым из нас приходится учиться кротости, сравнимой с кротостью травы в безветренную погоду, – туманно ответил Роулан, чуть ухмыльнувшись, пока Генз стыдливо опустил взгляд: – А некоторым будет полезно оттачивать свои умения в обращении с новым орудием труда.

После последних произнесённых слов, Роулан чуть отодвинул свободной рукой край своей одежды, чтобы обнажить для взгляда ребёнка верёвочный тёмный пояс, на котором висел небольшой колокольчик с закруглёнными краями. Один из тех, звук которого заставляет стада скота слепо идти прочь от источника раздражения, туда, куда пожелает хозяин.

– Если ты не слышал его звона, – сказал монах, подходя к последнему телу, из которого, словно неправильный крест, торчала тёмная стрела, – значит ты сумел отправить своё сознание столь далеко в небеса к нашему Создателю, что тот расслабил твоё тело достаточно чтобы практически полностью опустошить твою плоть и то что она скрывала и скрывает в себе. Не каждый может такое пережить. Можешь собой гордиться.

Мальчик склонил голову, принимая лестные слова в свой адрес, хотя сам думал, что в тот момент лишь витал в собственных мыслях.

Отвернувшись, ребёнок все еще не решался как следует оглядеться по сторонам, потому что боялся приметить тела знакомых, а может быть, и матери.

– Она обрела покой, – повторил священник, вовремя переведя взгляд с Генза на калитку в заборе старого обветшалого дома, который был заброшен ещё с самых-самых первых дней и часов жизни мальчика. Но там не было никогда дерева или плюща, проросшего на территорию соседних участков или на дорогу. И единственное, что возвышалось со стороны этого дома и тень чего падала в том числе на дом Генза – это небольшая башня.

– Так это?.. – поспешил высказать свою внезапную догадку Генз.

– Кладбища ныне полны скверны. Негоже столь чистым созданиям там лежать. А сюда я более не вернусь. Как, думаю, и ты. Так что сделай же и скажи, что считаешь нужным. Жду тебя на крыше вон там.

Монах мотнул головой в сторону кузницы, стоявшей выше по дороге, которая венчалась, будто короной, двумя высокими трубами. Чуть дальше было ещё несколько труб, помимо тех, которые были разбросаны по городу и периодически закрывали солнце для простых людей. Страна, и особенно столица, готовились к тому, чтобы взлететь на первую ступень мирового прогресса и процветания благодаря машинам, части которых, как убеждали все, были сильнее, точнее и продолжительнее в своей работе, нежели руки обычного работяги. Да и пекарское и кожевенное дело процветали.

– На крыше? – спросил Генз.

– Проверка твоего духа пройдена. Но неспроста ворота до сей поры закрыты. Нам обоим придётся пройти через испытания тела, – ответил Роулан.

Они разошлись. Мальчик оставил все мысли о том, как забраться на крышу кузни, осторожно перешел дорогу и отворил со скрипом калитку.

Невысокий зелёный газон окружал двухэтажный ветхий деревянный дом, стоящий на прочной, но дешевой каменной основе. Окна без ставен причудливой формы. Доски ровные, но попорченные временем. Крыльцо отсутствовало, как и ступеньки, ведущие в дом. Чтобы зайти или выйти, приходилось делать солидный шаг. Несмотря на отсутствие трубы, Генз почему-то понял, что печь внутри была. И в голове сразу возник иной образ этого дома, когда кто-то заботливый готовил вкусное блюдо. Как дым, ударяясь в крышу, расползался по ней, опускаясь к стенам и к полу, но, вытягиваемый воздухом с улицы, уходил прочь. А башня, которая в часовенках, виденных Гензом прежде, держалась на подпорках, упирающихся в стену главного здания, но не на талантливо подобранном балансе.

И возле этого дома сейчас находилась одинокая чистая могила в виде едва заметной земляной насыпи, на вершине которой рядом с крестом лежало три тёмно-синих цветка. Совсем как те, что были в венке, собранном отцом Генза для матери мальчика, дабы та всегда помнила о нём. Даже когда война неизбежно заберёт его у семьи и у этой земли. Будь она прославляющей страну или защищающей её.