Дмитрий Пахомов – Грустный щенок хаунда (страница 5)

Будь это обычный день, от подобного зрелища тошнота и головокружение только усилились бы. Но посреди сражения вид убитого воина стал чем-то отрезвляющим. Словно только сейчас Йорв по-настоящему осознал опасность, угрожающую ему, а главное – его сестре.

Он бежал. Ветер гнал дым, пепел и крохотные капли крови прямо ему в лицо. И лишь чудо, слух и интуиция не дали Йорву налететь на меч или копыта одной из воюющих сторон. В памяти эти мгновения всплывали потом как отдельные строчки из какой-нибудь саги.

Один раз мальчик заставил себя открыть глаза от чудовищного человеческого крика – за секунду до того, как его голову разрубил бы чей-то двуручный меч. Чуть не упав, Йорв пригнулся, и лезвие пролетело над самой макушкой, срезая кончики молодых волос. Судя по звуку распоротой кольчуги и лопающейся кожи, оппоненту мечника повезло куда меньше.

Йорв чувствовал, как у самого его лица пляшут языки пламени, словно радуясь творившемуся хаосу. Он так и не понял, было ли это из-за подожжённого шатра, через который он пробежал, или из-за факела в руках всадника, скакавшего совсем рядом.

– Внизу! Осторожнее! – услышал Йорв, выбегая из шатра.

Ядро от дружественной катапульты столкнулось в воздухе со снарядом вражеского орудия, и к парню покатились сразу два каменных шара – обычный и горящий. Не прекращая бег, Йорв перепрыгнул заваленную траншею и наконец оказался в самом защищённом месте лагеря.

Один за другим рыцари и простые солдаты вскакивали на лошадей и исчезали вдали, в то время как самоотверженные арбалетчики стояли полукругом, не давая ни одному вражескому всаднику прорваться внутрь.

Йорв наконец увидел сестру. Вся в слезах, она стояла перед рядом стрелков, переминаясь с ноги на ногу, одновременно желая и боясь попросить их пропустить её. А коней оставалось всё меньше.

– Мейт! – Йорв подбежал к сестре, опустился на колено и обнял её.

Так он хотел одновременно успокоить её и незаметно проверить, не поранилась ли она.

– Пропустите нас! – выпрямившись, потребовал Йорв.

Полукруг арбалетчиков расступился, и один из стрелков даже отвлёкся от оружия, повернулся к девочке лицом, улыбнувшись и стараясь приободрить её ещё сильнее.

Брат с сестрой подбежали к одному из двух оставшихся коней – как раз в тот момент, когда на него начал взбираться испуганный солдат, года на три старше Йорва. Из отверстий на месте двух его пальцев текла кровь. Несмотря на возраст и мольбы детей, он, быстро отвернувшись от глаз маленькой девочки, отпихнул Йорва ногой так сильно, что мальчик упал на спину, осыпая уезжающего воина и само небо словами, которых Мейт ещё никогда не слышала.

– Пойдём! – позвала она, потянув брата за кончики пальцев и помогая подняться. – У нас есть ещё две лошади! Ты же умеешь ездить! Ты уме…

Шесть стрел просвистели в воздухе. Лишь две из них утонули наконечниками в земле. Пронзённые спины и шеи – несчастные скакуны рухнули.

– Бегите! – крикнул арбалетчик, который ещё недавно улыбался. – Это гвардия!

Последний раз щёлкнули крючки оружия, дружественного Йорву. Но плотную чешуйчатую броню элиты старого Соловья не пробил ни один болт. Лишь одна лошадь заржала и рухнула на землю. Её всадник едва успел спрыгнуть, немного замедлив союзников.

Не помня, о чём думал и как управлял своим телом, Йорв схватил Мейт за плечо и, упав на землю, стянул с одной из убитых лошадей красную ткань. Темнота, в которой алый цвет был поглощён, стала для брата и сестры символом умершей надежды и неведомого будущего. А треск ломающихся под копытами щитов, крики арбалетчиков, схватившихся за мечи, и гвардейская поступь – их гимном.

– Мы поедем за сбежавшими? – прозвучал грубый голос командира стражи замка.

– Оставим, – презрительный и удивительно хорошо поставленный голос молодого Соловья заставил Йорва подумать, что у наследника крепости изо рта вырывается ледяной буран. – Мы показали цену их планов и войска. Обыскать всё! Хочу, чтобы повозки со всем их оружием и припасами стояли до движения солнца под стенами. И не убивайте выживших. Мой отец хочет с ними поговорить.

Поднимающийся и опускающийся на примятую траву носок сапога Соловья оказался прямо перед лицом Йорва. А его владелец смотрел в ту сторону, куда в страхе бежали его враги.

Глава 5

Наконец работа Йорва была закончена. Пироги подходили к завершению приготовления в печи. Парочка гнилых яблок отправилась в отведённую для них бочку. А сам парень сел на табурет в углу и вырезал из моркови флейту. Постепенно всё больше кухарок освобождалось от работы или пыталось от неё отлынивать и держалось поближе к мальчику. Кто-то ожидал музыки, кто-то наблюдал за самим процессом создания. Он делал это за свою жизнь раз шесть, из которых полностью удачными мог назвать лишь два. Он помнил, как в первый раз занялся этим на кухне и из-за неудачи погрузился в омут женского смеха. Тогда это были удивительные чувства. Он был расстроен, разбит своим пленением и неудачей. Однако при этом он был рад, что они смеялись. Они были так добры к нему, так рады его видеть и просто быть рядом. Самые взрослые из них уже забыли о том, каково это – наблюдать за ребёнком, а самые молодые давно мечтали о материнстве или о банальной короткой заботе о маленьком человеке.

Сейчас же он был непревзойдённым даже по меркам себя на свободе. Он проводил ножом по овощу. В одну секунду погружал его кончик в оранжевую броню сказочного червя, затем этот же кончик отправлялся в сторону лица Йорва и там сбрасывал на угол приоткрытого рта мельчайшие кусочки моркови. Кухарки замечали лишь то, как их подопечный проглатывал «стружку» своей будущей флейты, и слегка умилялись. Но они вмиг посерьёзнели вместе со своими улыбками, когда инструмент был доделан. Йорв положил по три пальца каждой руки на отведённые для них отверстия сверху и зажал почти незаметный круг снизу. И пустил воздух по пахучей, дразнящей весь рот трубке. Звук получался необычным для слуха практически музыканта. Более жёсткий и менее объёмный, нежели обычно. Словно морской ёж – если бы он был похож на свою среду обитания. Но девушкам нравилось. Для них было интересно и непривычно смотреть на тонкие, но уже познавшие тяжесть труда пальцы. А само зрелище, хоть и было умилительным для глаз, как котёнок, играющий с нитью, за счёт звука преображалось в нечто трагичное, глубокое, но в десятки раз более спокойное, чем последние несколько дней, проведённых в этом замке.

Песня предполагала голосовое сопровождение, и Йорв даже пару раз приподнял глаза, чтобы посмотреть на слушательниц, ожидая знакомого высокого певучего голоса. Но быстро их опустил, продолжая играть. Удивительно: ещё пару секунд назад он видел в ломающихся сердцевинах овощей дробящиеся кости солдат. Кипящие жидкости были аллегорией крови. А огонь в печах, жар которого ощущался на несколько метров и за миллиметры заслонки, был своим собратом, охватившим лагерь и снаряды катапульт. Но в этот момент, на глазах у девушек и женщин, играя на флейте и закрывая глаза, когда захочет, Йорв чувствовал всё иначе. Еда вновь становилась едой. Бульоны манили своим запахом и вызывали детское желание улыбнуться, когда особо полные пузырьки на их поверхности лопались. И даже бушующее под тестом пламя было не предвестником страданий и чьей-то боли, а просто приятным извещением о том, что уж скоро можно будет отведать свежей выпечки.

Он играл ещё какое-то время после того, как вся женская часть работы на этом этапе готовки была закончена. Он выступал для всех, находившихся на кухне, и в шутку даже пытался строить некоторым дамам глазки, как барды в тавернах, которые посещал вместе с дядей. Одна от этого чуть покраснела и отвела взгляд – возможно, с иронией. Другая издала в меру протяжный рык и сделала жест рукой, делая вид, что её узенькая ладошка, белая от муки, – кошачьи подушечки, когтистая лапка.

Вдруг, хотя и вполне предсказуемо, на кухню вошли мужчины. Троица поварят, по совместительству разносчиков готовых блюд. То были детишки разных высокопоставленных вельмож, державших несколько близлежащих деревень, или вторые и третьи солдатские сыновья из многодетных семей. А за ними вышагивала тройка поваров, двое из которых играли роль мясников. Последний же – самый полный и высокий мужчина, лысину которого прикрывала старая белая шапочка, – выступал как заправский надзиратель за преступниками, представляющими опасность на совершенно разных уровнях. Он одинаково сурово смотрел на еду и на всех работников. Особенно на юношей. Особенно – на Йорва. Казалось, что троица мужчин ревновала своих красавиц к заморскому юнцу или же просто презирала из-за причины его пребывания в замке. Он знал, что не успевает доиграть до того момента, который всегда наступает. Он точно знал, что произойдёт, если он не прекратит играть. Но всё же продолжил. И от всех дам и добрых женщин перевёл взгляд на вошедших. Уж этому взгляду его учить не нужно было. Опущенная голова – чтобы человек перед тобой не видел глаз, но видел лоб и заметные брови. А Йорв ловил глазами всё, на что ему нужно было бы в любой момент отреагировать.

И вот он медленно дошёл до кульминации мелодии – её самой быстрой и важной для общего впечатления слушателей части. Пальцы зашевелились быстро, словно лапки какого-то насекомого или ящерицы на болоте. Мужики выстроились вдоль стола, словно арбалетчики, готовящиеся к залпу. Половина отрезка была преодолена. Мальчик приготовился вставать, бережно следя за своим дыханием. И тут началось. В его сторону полетел качан капусты. Колени сработали как пружины упругого дорогого ложа. В флейту устремилось максимальное количество воздуха, на которое только были способны молодые лёгкие. В сторону, откуда был произведён бросок, устремился ответ от линии, оборонявших Йорва, девушек – в виде нецензурного обзывательства. Но в мальчика уже летела тонкая чугунная сковородка. Не в голову, а в тело. Однако и этого попадания Йорв постарался избежать. Он отклонился в сторону, чуть присаживаясь и пропуская утварь над собой. Она с глухим стуком упала на пол. Парень, не решаясь выпрямлять спину, делая длинные шаги, ушёл за широкую спину главной кухарки. И там, вставая в полный рост, он доиграл свою песню до конца, при этом продлив последнюю порцию воздуха до трети минуты. Девушки и женщины зааплодировали. Йорв не слишком низко поклонился, улыбаясь, и осторожно показался на глазах у разгневанных мужчин.