Дмитрий Пахомов – Грустный щенок хаунда (страница 31)

Кузнец обратил внимание на бурдюк в руке Йорва и осторожно взял его, из-за чего тот, как могло показаться, стал меньше.

– Что-то мне подсказывает, что ты мало знаком с содержимым этого. Но, поскольку это твое, я должен просить тебя разрешить мне сделать хотя бы глоток, – сказал он, посмотрев на Йорва весьма уважительным взором.

– Только если разделите это для пяти кружек, – ответил мальчик. – Только не много. Все-таки сегодня уж нам-то еще работать.

– Вот слова настоящего мужчины, – сказала Лиит, награждая Йорва поцелуем в рану, от чего тот немного скривился, но благодарно кивнул девушке.

– Первый тост за тебя! – заявил Фрей.

– Не больно ли ты молод? – спросил, приподняв бровь, Барден.

– Не больно ли ты вольно чужим имуществом распоряжаешься? – парировал Фрей. – Йорв ясно сказал, пять кружек.

– Йорв просто знает, что я очень люблю этот напиток, – защитился кузнец.

– Ах ты!!

Пока кузнец с его помощником спорили о желанном напитке, Йорв услышал шепот Мии:

– Йорв, держи.

Кухарочка протянула мальчику его же тарелку, которую она наполнила парой кусочков хлеба с курицей на них, двумя листьями салата, выходящими из места соприкосновения кусочков хлеба, и двумя половинками небольших помидоров там же.

– Миниатюра фея, – посмеялась Лиит. – Не ты один можешь быть художником с едой.

– Вообще я подразумевала воина с парой длинных мечей, – поправила подругу Мей и развернула тарелку.

Когда борьба за бурдюк закончилась с победой позиции Фрея и Йорв впервые ощутил во рту жжение водки, после которого пара мечей лишилась почему-то красных ножен, и когда выражение его лица снова стало поводом для смеха, он понял, что не желал бы видеть этих людей и тех, кто им дорог, своими кровными врагами. Равно как и своих бывших сожителей по ту сторону ненавистной границы. Крепость приняла его. Дала ему знать, что можно, а чего нельзя, где можно схитрить, а где хитрость обернется наказанием. Он узнал об этом в первые дни даже теперь, когда привычный уклад рушился; он благодарно и с наслаждением жался к не физическому теплу от этих людей, этого стола и еды, которую они разделили между собой.

Вспоминая бой с Роландом и общение с лордом и с сестрой, он вдруг понял, что совсем не обратил внимание на небольшую группку девушек и юношей в одеждах слуг замка и трех человек в темно-коричневой коже, которая словно бы обматывала их тела от ног до макушки, плотно прилегая на лице, оставляя открытыми лишь глаза. Мастера молчаливости. И Йорв только сейчас понял, что это было все, что можно было позволить в качестве похорон той служанке. И неизвестно, увидит ли в следующий раз Йорв на том месте что-нибудь, что бы говорило о месте вечного молчания несчастной девушки.

Из забытья собственных воспоминаний и чувств, которые теперь тянули его к идее собственной черствости на фоне людей, которые даже имя его выучили безупречно, Йорва вытащил вопрос, который мучил его уже несколько часов, хотя мог начать мучить еще пару дней назад.

– Скажите, – обратился он сразу ко всем. – А вы не знаете, почему лорд Натер ко мне так хорошо относится? Я понимаю, что я им помог в первый день, но ведь… Не знаю даже, как объяснить, я с ним почти не чувствую себя посторонним, хотя я – обычный мальчишка. К тому же из страны врага. А он…

– Не, – сказал Барден, делая очередной глоток из кружки, куда налил вдвое больше, чем остальным. – Не обычный. Ты – пленный мальчишка, попавший к врагам, которые могут с ним делать что угодно. А после одной истории лорд Натер для себя с такими все решил.

– Может, расскажешь? – спросил Фрей. – Я-то ее знаю. Девочкам будет интересно. А Йорву полезно, если останется. А то еще будет думать, что добренькие просто так есть.

– Ты пей, философ, – осадил его кузнец. – Водка, как бы тебе не казалось, годков и мудрости не прибавляет. Как и уверенности. А вот разум на двое поделит. Так что, молчи, полудурок. – снова глоток Бардена. – Хотя рассказать можно. Постараюсь быть кратким, но обещать, чтобы не убить душу, ничего не буду.

Лорд Пинтон не всегда был известным, не всегда любил уединение с женщинами. Ну точно не в тринадцать лет. Но внимание и восхваление тешили его, возможно, даже когда вместо аплодисментов были шлепки по беременному женскому животу.

В год, о котором пойдет речь, эту женщину унесла болезнь. Любимый второй муж, за которого Лапира вышла после гибели первого избранника на поле сражений, и знакомство с которым началось с угроз выброситься с вершины башни, теперь часами глядел на свое лицо, вышитое нежной дамской рукой на темном зеленом полотне. В это же время маленький лорд отсутствовал в своих покоях, повелев своего коня и верных телохранителей вглубь леса, ища в бою с лесными зверями покоя и, как кратко потом признавался, прощения за все, что сказал и чего не успел сказать. У него при себе был короткий охотничий лук и тот же меч, что до сих пор красуется у него на поясе. Хотя в те годы, даже просто висевший на поясе, клинок заставлял мальчика несколько крениться и раз за разом поправлять ножны.

В глубине души ему хотелось, чтобы на охоте он нашел что-нибудь ценное, что привлекло бы внимание кучки простолюдин или даже знакомых высокородных, и тогда мальчик мог бы раствориться в чужом внимании. Утонуть в нем, как тонул в материнской любви. И тогда было бы намного легче поверить в то, что ему самому никто не нужен.

Выживший защитник говорил, что лорд Пинтон спешился у высокого вяза, за которым словно бы увидал нечто необычное, парализующее речь и саму волю. Он, как околдованный, шел с стрелой, возложенной на тетиву, чуть пригнувшись, надеясь застать неведомое для старжников. Когда стражники преодолели невидимую границу под кроной вяза, они услышали чарующее женское пение на семи языках одновременно – звучание небесное, прекрасное и пламенно ужасающее.

Выживший пытался словами остановить своего младшего господина, но ему пришлось замолчать, когда он услышал угрозу казни по возвращении. Лес, такой знакомый и видимый из замковых окон во время несения поста, оказался местом проклятым и загадочным. Ветви деревьев своими кончиками тянулись к земле, прикрывая собой всех путников и всякую пакость, и всякую ползучую дрянь. В тенях деревьев иные тени приобретали ужасные очертания. Одно древо двигалось подобно огромному монстру, а за иным скрывалась ползучая дварь немыслимых размеров. Как бы то ни было, они все вышли к маленькому болоту на гринце, с озером справа от большой дороги.

В сердце трясины стояла нагая девушка с изящными формами и грациозными движениями, по сути напоминающими змеиные. Вот только двигалась она в такт музыке, которую сама же создавала своим голосом. Лорд Пинтон силился подобраться к чаровнице поближе, дабы убить её или же слиться с ней в каком-либо смысле. Его не останавливали ни слова, ни тёмная и богопротивная аура этого места, ни крики солдат, под доспехи которых начали залезать растения и травы болота, чтобы были злее и прочнее рук самого опытного палача, и всякая пакость тянула несчастных в трясину. Предсмертные крики сливались с пением той, что несла смерть.

Лишь чудом выжил рассказавший это солдат. А точнее – с помощью великой жертвы, которую принес лорд Пинтон, оплетённый с ног до головы, но всё же на последнем вдохе пустивший стрелу в самое черное сердце в том черном лесу. По заверениям солдата, он около двух часов пытался отыскать хотя бы след тонущего, но живого наследника Гнезда, но не смог.

Именно это услышал лорд Натер, когда обеспокоился судьбой своего сына, чья тоска по усопшей длилась уже четвертый день. Раньше юного лорда, а вернее его верного везучего защитника, к замку приблизился ретивый конь, который всегда поддавался только Пинтону.

Лорд Натер, видевший в прибытии коня дурной знак, в слезах и вином, льющимся по бороде, принял на веру, если не весь рассказ дезертира, то хотя бы ту часть, в которой кто-то от его крови повел себя как подобает герою. Роскошь и честь, которую в свои годы сам Натер упускал каждый день.

Он повелел поднять выжившему жалование и дать столько еды, сколько тот сможет унести из замковой большой кухни. Сам же лорд отказался от еды, веселья и аудиенции. В какой бы нужде ни был слуга, воин или крестьянин, каждому хватало одного взгляда траурных глаз, чтобы решить, что их меда ничтожна и оскорбительно в этом мире даже звать её бедой. Похороны были назначены через три-четыре дня после объявленной всем придворным новости.

Как признавались те, кто тогда уже служил кем-то в замке, мальчишечьих проделок, смеха и избалованных криков действительно не хватало. И как бы прачка не проклинала всякий раз, когда своенравный малец пытался шить и при этом с бешеным криком ранил себе палец, но, по её словам, она бы заплатила больше, чем главе гильдии бардов за те вопли.

Теперь же единственный звук, который мог прервать тоску повседневности тихого замка – звук разбивающегося зеркала, в котором лорд Натер увидел самого одинокого и тем презренного человека в этом мире и в следующем.

Но прошло лишь два дня с момента предполагаемой гибели наследника, когда скорбь лорда сменилась праведным гневом, тоска замка – слаженной работой военного механизма, а уютный домик чудом спасшегося вояки – на камеру в темнице.