Дмитрий Пахомов – Грустный щенок хаунда (страница 2)

На мальчика собаки обращали внимание лишь раз – когда, во второй день пребывания в замке, его вывели сюда для профилактического разговора. Тогда каждая из них обнюхала его с головы до ног, окончательно уничтожив его наряд оруженосца своими лапами и мордами.

Они знали его. Знали каждого и знали запах каждого. И наверняка знали, кто и когда должен объявляться в этой части крепости.

Над замком, с левой от Йорва стороны виднелся кончик необычного каменистого выступа из земли, похожего на огромный загнутый клык. Во времена первых местных жителей, люди еще пытались понять, что это, замечая внешнее отличие объекта от гор. Из баек и легенд, оставшихся с тех времен, нынешним жителям было известно лишь то, что «клык» скорее всего сделан из неизвестной породы, не сцеплен с земной твердью и полый внутри. Как будто кому-то было дело до таких баек во время войны.

Разговора с работником горна, молота и кузни не вышло. Розовое, словно свиное рыло, личико кузнеца едва улыбнулось в сторону мальчика, в такт голове кивнуло и вернулось к изучению своих рук, сжимающих с одной стороны щипцы, с другой – рукоять молотка. Здесь арсенал был менее разнообразным. Тренировочные мечи ютились под деревянным столиком, на котором лежали кинжалы, наконечники стрел и пара железных слитков.

Помощников у кузнеца было трое. Все мальчики, родившиеся на год или два раньше нашего героя. Один из них смиренно стоял возле плавильни, ожидая указаний от наставника, второй нёс древки стрел к столику. А третий стоял прямо перед кузнецом, стараясь больше смотреть на него и внезапно появившегося посыльного, нежели в сторону самого двора. Он держал в руках ведро с водой, упираясь в него дальними фалангами пальцев и, медленно напрягая и расслабляя их, опускал и поднимал ношу. Его юноша редко замечал и не то чтобы не помнил его имени – эта беда случалась со всеми именами в последнее время, – но не помнил, чтобы его кто-то называл.

Оставалось только рискнуть и добить поганых крыс, и можно было начать наслаждаться компанией милых кухарочек. Молодой соловей любил наиболее нежное мясо, так что разделка дичи для него не заняла бы слишком много времени.

С внутреннего двора мальчик пытался увидеть хоть что-нибудь в комнате сестры. И увидел её саму. Маленькую улыбающуюся мордашку на круглой голове, окружённой лесочком ровных тёмных волос, и машущую брату ручонку. Подарок прачки я спрятал в карман, чтоб при вручении у неё точно не было возможности сказать: «А я так и знала». Эти слова пурпурной нитью проходили через всю его жизнь. Особенно ему вспоминались мгновения, когда он по-настоящему начинал бояться за неё и, опьянённый страхом за её жизнь, произносил роковое: «Я люблю тебя».

Чтобы помахать в ответ, мальчику пришлось повернуться спиной к направлению своей ходьбы, что упростило задачу судьбе натолкнуть его ногу на подножку одного из самых заурядных солдат, каких только носила эта земля. Заурядная вытянутая голова с выдвинутой вперёд челюстью и длинным носом, с выбритой не то болезнью, не то руками головой и средней комплекцией тела. Достаточной, чтобы, по крайней мере, снять с пояса и держать в руках булаву. Однако, помня уроки детских «игр», наш герой рассчитывал на то, что их общение не пойдёт дальше языка ног и рук.

– Ой. Извини. Не заметил.

Подозрительное желание поверить этим словам. Что же будет дальше?

А дальше – протянутая рука и дружелюбная улыбка, так и зовущая согласиться на помощь и простить за мгновение падения. Если бы он не дёрнул уголком рта, наш герой, может, и не подумал бы вспомнить, где находится и кто он здесь. «Ты – пленник. Это не твой дом, не твоя служба, не твой долг. Только берлога медведей, которые хотят, чтобы ты чинил им кровати, варил каши и хранил кресла. Не больше. Не меньше. Как ты успокаивал сестру, объясняя, почему вы ещё живы, но не дома».

Мальчик ударил помощничка по тыльной стороне ладони и спокойно поднялся на ноги сам.

– Ничего. Извинения приняты.

– Чудные у тебя тряпочки, бледняк. Не поделишься?

– Может быть. Если ты станешь кем-нибудь большим, чем рядовой солдат под крепостными стенами.

Собеседник нашего героя приблизился на два шага к парню, но, увидев, что эта жертва по росту почти не уступает ему, сделал шаг назад.

– Роланд! – раздался звучный, грубый голос командира стражи. – Вернись к тренировкам.

Высокий, широкоплечий мужчина в стёганом дуплете, из-под которого на уровне шеи выглядывала тонкая полоска воротника белой рубашки, подошёл к Йорву и протянул руку.

– Нам для пота. Ещё нужно будет, наверное, дать одну нашему медику, хотя чёрт его знает, пользуется ли он чем-то, созданным не его руками.

Йорв дал командиру стражи один из «неправильных» платков.

– Слышал, ты зачем-то нашей стрекозе понадобился, – сказал мужчина, вытирая со лба капли пота после короткого спаринга с одним из подчинённых. – Просто чтобы ты знал: если ничего не изменится, за её безопасность здесь буду нести ответственность я. Так что, если проснётся в твоём сердце полоумный патриот, желающий смерти каждой нашей знатной особе, подожди, пока не переедете на сторону старой таверны, которую хорошо видно из твоего окна. И вообще, мальчик… – сильная рука взяла мальчика за предплечье. – Надеюсь, живя здесь, ты понял, что война – просто период в жизни отдельных людей, такой же труд, как разнос тряпок или стояние у наковальни. Смерти – шаги и удары. Ты не винишь молоток, которым забивали дверь, на которую ты налетел ногой, и лесорубов, срубивших дерево для этой двери, винить не стоит.

Люди слишком серьёзно относятся к чужим историям и особенно к потерям в них. Думают, что понимают и имеют свет в потёмках души ребёнка. А на самом деле только вызывают либо лёгкую ухмылку, либо раздражение. Только смиришься с утратой – тебе начнут про неё напоминать и уговаривать, чтобы ты с ней смирился. Хлебнёшь горя в жизни, столкнёшься в будущем с горем поменьше – тебе начнут говорить, что горя ты никогда по-настоящему не горевал.

– Я понимаю, сир. Спасибо вам. Значит… в комнаты медика вы его часть сами отнесёте.

– Конечно. И что за работу тебе только придумывают? Если не стали делать пленником, отдали бы мне или молодому соловью. Слышал, когда одного принца отдали одним дикарям – туговат я на память об именах, парень, – он настолько прикипел к ним, что бился плечом к плечу с их дикарским принцем.

– Но я – не принц.

– А старшего соловья моя дочь видела в страшном сне, в горячке. Правда, там он был реальной птицей. Ну ладно, пойду со своими лоботрясами работать. Не исключено, что грозная леди несёт письма о ещё каких-то атаках, о которых мы не знаем. О вражеских… – мужчина вздохнул, поглядев на развевающиеся над замком знамёна. – Или о наших.

По-человечески прощаться с нашим героем было не принято среди воинов и тех, кто им лучше и ближе всего помогает.

Отец бывало после праздничных застолий рассказывал, что если лорд боится, что ему не хватит денег во время войны для наград своим воинам за подвиги или для мотивации, он может им заплатить их же чувством собственной важности. Важнейшие люди страны, некоторые из которых важнее других, некоторые из которых в принципе бесполезны, но все имеют право быть выше менее важных людей.

Тавтология и повторение одних и тех же слов были тем, что мальчику приходилось терпеть, чтоб попробовать узнать для себя нечто новое и не оскорбить отца. Просто такая речь не соответствовала тому, что он привык читать на страницах книжонок и писем. А разделять для себя мир чернил от мира звуков было не всегда одинаково элементарно.

Пользуясь моментом, парень побежал обратно к себе в «нору», намереваясь за оставшийся день максимально эффективно воспользоваться ядом от крыс, чтоб их вымирание аккуратно выпало на день заступления на свой пост его сестры.

Строгий пухлый надзиратель, по всей видимости, куда-то удалился, и дорогу мальчика преграждала только низенькая служанка, лет примерно на семь старше сестры, с подносом с едой для «детей подземелья». На тот день их рацион включал в себя хлеб, две цыплячьи ножки и зелень. Почему-то Йорву долго казалось, что они едят только по одной ножке.

– О, привет, Грелот, – поздоровался с девушкой мальчик.

– Привет, Йорв. Не хочешь сразу взять и мою порцию? А то я, кажется, заболела и от этого чувствую небольшую слабость, – она мило улыбнулась. – Буду рада любому облегчению моей ноши.

Естественно, он согласился.

– Обратишься к местному лекарю?

– Как только наши доблестные солдаты полностью отойдут от ран после успешно проведённой обороны. Не хочу отвлекать лекаря и его помощниц своей… собой.

– Персоной. Ты хотела сказать – персоной. И, Грелот, ты можешь доставить гораздо больше хлопот, если начнёшь умирать.

Неловкий смешок в тот день заменил для девушки слова прощания, и она, быстро переставляя ноги, отошла к двери в личную каморку Мунка, тяжело вздыхая, поняв после нескольких стуков, что её хозяина внутри нет.

Йорв забежал в свой угол, поставил еду на постель и запустил руку в импровизированный матрац. Там, между слоями сена, лежал крошечный сосуд с ядом из стекла с крышечкой, вырезанной из крышки бутыли с мёдом. В нём была чёрная жидкость, слегка более вязкая, чем виденные парнем жидкости до этого. Он выкрал этот яд, надеясь, что такого количества никто не заметит, и приправил его веществом, усиливающим запах, считая, что так эффекта будет больше.