Дмитрий Пахомов – Грустный щенок хаунда (страница 1)
Дмитрий Пахомов
Грустный щенок хаунда
Глава 1
Брат с сестрой спали. Спали в раздельных комнатах, так, что добраться друг до друга они могли только пройдя коридор каждый на своём этаже и преодолеть четыре этажа, кто вверх, кто вниз, по спиральной каменной лестнице. Брат бы очутился на третьем этаже замка, полном гостевых комнат, с самой просторной кухней в крепости и с окнами в каждой комнате, выходящими на живописный перешеек между двумя берегами, ставший вместилищем для узкой реки Ифрит. А сестра бы попала бы в подземелье, освещаемое пятёркой факелов, да, в местах где стена касается потолка, щелями, и содержащее в себе пять комнат с одной печкой, по обе стороны от которой укладывались в зиму все обитатели этого уровня крепости, не смотря на то, кто где проводил большую часть времени.
А ведь всё могло быть по-другому. Они могли жить вместе в подвале, если бы лорд не решил спрятать на время войны свою жену в её родовом замке. Могли бы оставаться вместе там же, если бы леди не нашла в мальчике подходящую кандидатуру для чего-то странного. И он, а не сестра, мог бы спать на третьем этаже крепости, в тёплой комнате с окном, если бы не поменялся местами проживания, втайне ото всех, с самым близким человеком на ближайшие две сотни миль. Если, конечно, доходящие до него слухи о ходе войны были правдивыми.
Конечно, была масса вариантов того, как бы они жили, если бы что-то пошло иначе до пленения, но все они были мрачнее даже жизни подвальных юных убийц крыс. Например, упади любой снаряд баллисты, оборонявшей замок, в их палатку, налети на них пара рыцарских лошадей или возжелай кто-нибудь из вражеского войска отомстить Минерве ещё и убийством двух молодых граждан её страны – мальчик и девочка были бы мертвы. Избежать и пленения, и смерти, сколько бы о таком ни раздумывал брат, возможности он не видел.
Сидя в светлой от утреннего солнечного света, льющегося из угла, комнате, Йорв, а именно так звали мальчика, волосы которого были тронуты при рождении небесным светилом и подрезались всегда, чтобы вместе выглядеть как шерстяная шапка, задумчиво смотрел в потолок, вращая между пальцами толстую короткую палочку. Благо тонкость и длина пятерни позволяли делать это с наибольшей амплитудой и изяществом. Когда-нибудь эта палочка превратится в флейту. Подобную той, что, скорее всего, обратилась в кусочки пепла вместе со всем, что оставили в этом мире мёртвые или не успели забрать пленные.
Завтра его должны разбудить звуки горна прибывающего в крепость войска леди. Ему придётся вернуться в отведённые ему покои и вернуть в это подземелье сестру, рассказав, куда он спрятал отраву для крыс. Зато наконец-то перестанет жить в неведении и узнает, зачем он здесь. А ведь он почти нашёл норку, из которой эти гадины лезли, и был точно уверен, что там проживает их матка. Он бы мог успеть её убить, и сестра, как законный властитель койки, на которой он лежит, сыскала бы уважение среди многих слуг.
Койка, к слову, представляла собой просто тонкий слой соломы, положенной в три ряда, и шкуру козла. На удивление хорошо обработанную.
Мальчик знал, что уже скоро его погонят работать, и сейчас ему меньше всего хотелось доставлять толстяку Мунку радость самолично стащить его на пол и якобы случайно пнуть юнца в плечо. Практика была молодой, не старше работы с ножом по превращению палки в музыкальный инструмент.
Йорв соскочил с насиженного места и стал выжидающе смотреть на тонкую дощатую дверь.
Через примерно пятнадцать минут она отворилась, и в дверном проёме показалось грузное тело, на плечах которого покоилась почти идеально круглая голова с красноватым отливом на щеках и на носу и жирными чёрными волосами. Подходящий цвет для грязной работы, чтоб никто не знал, испачканы они или нет.
Видя, что его подчинённый на удивление готов к тому, чтобы выполнять его указания, Мунк подошёл к парню и, силой отобрав заготовку, заговорил:
– С добрым утром, мальчик. Сегодня ты продолжишь травить крыс, поменяешь кожу и тряпки у кожевника и мясника, а потом пойдёшь на работу к нашим кухарочкам.
На таком расстоянии Йорв мог чувствовать запах пота и видеть прямо перед своим прямым носом опущенную от излишнего жира грудь.
– Позволите приступить, Ваше крысиное высочество?
Было видно, как Мунк напрягся, но рисковать тем, что жертва отскочит и его удар уйдёт в воздух, ему хотелось меньше, чем бить зазнайку, которого он уже скоро не увидит.
– Ага. Шагай уже.
А вот от удара ступнёй под крестец Йорву почти никогда не удавалось избежать.
– Не вздумай только хоть сколько-нибудь себя поранить или помереть, – донеслось до мальчика сзади от его начальника. – Я не собираюсь передавать леди дисциплинированное то, что от тебя останется, вместо просто дисциплинированного тебя.
– Спасибо за тёплые слова.
На ходу Йорв развернулся и, подходя вплотную к первому порожку на лестницу, улыбнувшись, продолжил:
– Первая песня, которую я сыграю на своей флейте, когда она появится, будет посвящена тебе.
– Хорошо хоть петь не будешь.
По-своему уникальным человеком был Мунк. Он мог уже давно подняться и по карьерной лестнице, и по обычной, став уважаемым слугой какого-нибудь владельца замка, но оставался здесь из-за того, что он здесь не только проявлял свою власть, но и наблюдал в полной мере за реакцией подчинённых на её появление. Изначально девочка, а не её брат, должна была прислуживать ему, чему детина, естественно, поначалу удивился и обрадовался, однако после того, как Йорв врезал толстяку в не самое благородное для удара место на глазах у стражников, Мунк согласился на то, чтобы ему прислуживал выскочка, а не невинное дитя.
Получая задания на день, мальчик был волен выбирать последовательность их выполнения сам. И, естественно, всё ещё борющийся с желанием расчесать глаза, Йорв выбрал для начала суток работу с тряпками. Отнести что-то туда, что-то сюда. Кто, интересно, этим занимался до притока пленённой рабочей силы? Наверное, слугам местных лордов или оруженосцам славных рыцарей бывало не совсем приятно заниматься чем-либо столь мелочным, что больше идёт посыльным.
За тряпками надо было идти к местной прачке на первом этаже. Она находилась в ближайшей к выходу из крепости комнате. Это было удобно для проезжающих мимо знатных дам и лордов, которые выглядели достаточно богатыми, чтобы зайти в двери замка и обратиться к лучшей прачке в ближайших сотнях вёрст. Местную труженицу звали Ларуш.
«Не важно, сколько у человека денег. Лень или занятость часто берут своё, и в отдельный город ради починки одежд или покупки новых высокого качества не поедут. Другое дело – ждать их там, куда их может привести по пути межа», – говорила она. И этот принцип сделал её чуть ли не единственной владелицей прачки без собственного знака или лозунга.
Увидев юношу, она улыбнулась и принялась рыться в ящичках стола. Из него она достала бесцветные или загрязнённые пятнами, несочетаемыми красками или неправильно проведёнными узорами тряпки. Как же было жалко юноше видеть некоторые из них и понимать, что такой красотой, что бы её создатель о ней ни думал, будут вытирать пыль с полок или пытаться оттереть ржавчину.
Однако один платочек отправился с руки толстушки не в общую кучку, а стал болтаться над полом, держась на её пальцах, между ткачихой и мальчиком.
Это был подарок его сестре за уважительное и правильное, по меркам старшей прислуги замка, поведение её брата.
– Будешь с нашей госпожой – не забывай про нас самих, – сказала толстушка мальчику, который по привычке поклонился и взял свою работу.
– Она не собирается оставаться в этом замке?
– Мальчик мой, сейчас идёт война. Тот факт, что ваши войска смогли дойти до наших стен, делает этот замок не самым безопасным местом для слабой молодой… – люди, ищущие слова для названия леди как-либо иначе, чем леди, часто замолкали на этом моменте, – женщины. Совсем другое дело – наш старик Лорг и молодой соловей.
– И если я оправдаю её ожидания…
– Ты увидишь, что мир немного больше, чем нам всем здесь кажется. И ничего ужасного в этом нет.
– Вы… позаботитесь о моей сестре?
– Я её почти не видела. Будет работать так, как ты, – позабочусь.
– Будет. Спасибо вам.
Следующей комнатушкой, в которую зашёл наш герой, была внутренняя часть кузницы, которая пронизывала собой две стены замка и имела выход во внутренний двор. Фактически в здании была комната, в которой отсыпался и иногда ел кузнец, в то время как вся работа кипела, привычно, почти под открытым небом.
Пожалуй, во внутренней части парню нравилось больше, чем в наружной. Здесь он словно отправлялся в мир сказок и видел знакомые истории в пустых глазницах реальных шлемов, верха которых напоминали птичьи клювы. Он всё ещё помнил тот момент, когда их носители разбили войска его соплеменников и ворвались в лагерь осаждающих. И то, что подарило девочке образ для ночных кошмаров, дало мальчишечьей фантазии и импульсивности образ для восхищения.
Внутренний двор, как и в большинство других утренних пор в замке, был усеян осоловевшими глазами стражей, помощников кузнеца и его самого. На порядок бодрее выглядели местные собаки. Крупные, с чёрной шерстью, тонкими длинными лапами, безвольно болтающимися хвостами, на которых было чуть больше кожи и мяса, чем шерсти. И немудрено. Солдаты и слуги не хотели соседствовать с голодающими псинами и поэтому делились с ними по утрам мясом, которое некоторые, справедливости ради сказав, не всегда заслуживали.