Дмитрий Пахомов – Грустный щенок хаунда (страница 13)

Её тонкие ногти коснулись середины грудины мальчика и проплыли по ней вверх и вниз, словно пытаясь вызвать звук скрежета своих кистевых копий не о плоть, а о кость. Но она остановилась, когда краешек её зрачка заметил, как мышцы лица Йорва на мгновение дернулись, словно от сильно неприятного ощущения.

– Я зашивала его порванную одежду. Он её рвал часто: в драках, на охотничьих вылазках, цепляясь за торчащие гвозди. Много где. И за неделю я могла похвастаться тем, что фактически переменила всю его одежду на манер Тесеевского корабля. Но я больше ощущала себя жертвой и узницей, нежели философом. А музыка? Музыка… Знаешь, этот человек в корне извратил моё представление о музыке. Если к нам приходил хотя бы один мужик, которого он видел впервые, или если ему хотелось попить «для души», он звал меня к себе и заставлял играть на всём, чему я научилась благодаря труду и деньгам отца. И они хлопали. Даже когда он был один, он хлопал в ладоши и говорил приятные вещи, из-за которых я могла чувствовать себя и богиней, и малым ребёнком, который впервые не испортил своей внезапностью новейший наряд родителя. Но чем больше я играла и чем чаще после этого подходила к окну, чтобы подышать над замковой площадью, тем больше я понимала, что ощущаю себя мартышкой, которой управляет невидимый шарманщик, чтобы иные ощущали силу и власть, пожирая ушами и глазами трудящегося человека. С тех пор я не хожу в места, где часто слушают музыку, а если приходится быть рядом с занятым музыкантом, сажусь поодаль и не решаюсь бросить взгляд в сторону музицирующего.

Йорв снова смотрел на её лицо. Он снова видел и слышал человека, который хотел, чтобы его слышали, и который желал слышать ответы от него, даже если вопросов как таковых не было.

– Мне очень жаль это слышать, – сказал Йорв без лишней эмоциональности. – Но когда я играю на флейте, я словно ухожу из этих мест, и мне совсем‑совсем всё равно, что обо мне кто‑то думает. Когда я говорил об этом маме, она говорила, что завидует мне и что на самом деле каждый хлопающий немного завидует музыканту, потому что хотел бы так от всего отвлечься.

Леди улыбнулась так, словно только что услышала, как маленький ребёнок описывает нечто абстрактное, вроде любви, справедливости или правды.

– Надеюсь, ты никогда не познаешь тех времён, когда забыть о том, где ты и в какой момент, невозможно. Как и того, почему и для кого ты стал играть именно в этот момент.

Она взъерошила его волосы, и её рука остановилась на его голове, пальцы утопали в светлых прядях. Она чуть приминала их, словно желая, помимо естественной сухости, ощутить также природную тонкость и мягкость.

– Тебе надо будет помыться, – сказала она. – Да, пожалуй, лучше заняться этим сейчас. Тем более что после тебя мне самой нужно помыть ручки. Расскажу остаток истории в один из следующих дней нашей совместной жизни.

Она аккуратно соскочила с кровати, натянула обувь и пошла к железному тазу, который был на две трети заполнен чистой родниковой водой, приносимой из-за моста.

По слухам, она была единственным источником питья для предков нынешних двух хозяев крепости. Когда-то они были выброшены из собственного дома, и единственный способ выжить среди дикой, необузданной природы – идти вслед за птицами, которые чаще всего сообщали друг другу пути и воспевали опасность или место питья. Этими птицами были малые, но невероятно сильные голосом и своим единством соловьи.

И именно с изображением этой птицы, сидевшей на зелёной ветке на чуть более ярком, чем ветвь, фоне, тряпка лежала на тумбе подле таза, которой леди Гевата воспользовалась для вытирания рук.

– Что думаешь об этой легенде, Йорв? – спросила леди, словно бы он каким-то образом давал понять, что знает всю низшую мифологию своей золотой клетки.

– Красивая, – ответил он, нерешительно надевая на себя верх, чтобы отправиться на поиски места, где мог бы освежить тело водой, не нанося ещё большего ущерба легенде о своём прежнем пребывании в этих стенах. – Мне кажется, она выставляет моих господ в наилучшем, прекрасном свете.

Леди Гевата повернула голову, чуть вскинув её с высокомерной, но при этом благосклонной ухмылкой.

– Красивая… Столь же красивая, сколь и похожая на многие такие с других сторон мира.

После этого Гевата, повернувшись и вытерев руки, прошла мимо Йорва. Она подходила к постели и снова разувалась. Видимо, она заметила, что мальчик впал в лёгкое замешательство, и поэтому указала тонким пальцем на дверь, ведущую из комнаты.

– Я уверена, что где-то там ты найдёшь, где помыться. Всё же это теперь моя комната, и тебе не следует голеньким обмывать здесь тело, словно равный мне или тот, кто достоин моей высшей благосклонности.

– Хорошо, госпожа, – сказал Йорв. – Конечно.

И Йорв покинул комнату, надеясь либо быстро найти нужное место, либо найти кого-то, кто мог бы подсказать, куда отправиться без сообщения об этом леди Гевате. В этот момент, к неожиданной радости Йорва, из одной из соседних комнат появилось невысокое, но широкое и грузное тело Мунка. Сам он не выразил эмоций, однако напряжения при его приближении к Йорву у того не возникало.

Глава 8

– Ты хорошо держишься, – сказал Мунк. – Что-то нужно?

– Спасибо, Мунк, – сказал Йорв. – Не подскажешь, где на этаже можно помыться?

– Вправо отсюда и вон в ту дверь, – сказал Мунк, махнув рукой в сторону дальнего конца коридора. – Но лучше поторопись. Я здесь помогал устроиться главному слуге твоей госпожи получше. А он в своих доспехах был всю дорогу. Наверняка захочет сделать аромат от себя хоть немного лучше. Не хочу тебя пугать, но тебе с человеком его характера лучше не сталкиваться.

Йорв кивнул и поспешно сделал несколько шагов в направлении, которое ему указал Мунк. Тот же не сдвинулся с места и провожал Йорва взглядом, пока тот не остановился и не обратился снова к Мунку.

– Позаботься о моей сестре. Пожалуйста. Она смышлёная. Но трудиться…

– Она уже хорошо справляется. Большего от неё требовать не буду. Беги уже. Не хватало ещё от него потом про тебя что-то слышать. Особенно если он решит выпить.

И Йорв устремился быстрее прежнего в нужную сторону, отблагодарив собеседника лишь мысленно.

Комната для обмывания была просторной и хранила в себе восемь стоящих рядом друг с другом деревянных тазиков, наполненных тёплой водой, с крючками с полотенцами над ними. Освещение создавалось с помощью пары свечей, висевших в противоположных углах помещения. Запах здесь был свеж и пропитан ароматами различных диких растений – из тех, которые были обыденностью для охотника и признаком роскошной жизни для дворянина.

Йорв разделся так быстро, как только мог, и стремглав забрался в ближайшую бадью. Вода только начала становиться прохладной и всё ещё давала мальчику расслабиться в тепле, сравнимом с теплом воздуха ранней осени.

Йорв умывал и протирал руками каждый крошечный кусочек своей кожи. Попутно он замечал детали окружения, которые от входной двери было крайне сложно разглядеть. Например, высокую и широкую бочку, наполненную до самого верха углём, которая стояла рядом с каменным, вбитым в стену узким подобием раковины, продолжавшимся в подставку для того, что местные жители приносили с собой, и для извечного старого черпака с покрытым металлом дном.

Йорв нерешительно стал растирать своё тело водой, время от времени обращаясь взглядом к двери, в которую он вошёл. Он и не знал, кто мог бы его сейчас напугать или заставить нервничать больше: леди Гевата, которая уже показала, что для неё во всём замке, кажется, нет мест, в которые её можно было бы не впустить, и которая может в любой момент возыметь возможность прикасаться и делать с телом мальчика всё, что ей будет угодно – неважно, приятное ли ему самому или болезненное; или же её явно воинственный спутник.

Но более всего его волновала судьба его сестры. Воображение тут же рисовало картины её жизни на его прежнем месте, в его отсутствии. И эта жизнь неизменно, казалось, была обречена на конец после какой-то болезни, занесённой в малое тело злобными крысами, словно сбежавшими из кошмарных сказок.

Йорв и хотел бы завершить эти тягостные размышления, но после каждой попытки сделать это он с изумлением понимал, что единственное, о чём он мог думать сколько-нибудь долго без тягостных чувств, – это начало истории леди Геваты и своё желание узнать, что же было в ней дальше. Он пока ещё полностью разделял для себя Гевату из истории и ту, что ждала его в его комнате. Словно бы то был персонаж сказки, которую он слушал впервые и ради которой был готов сделать вид, что послушен родителям.

И каждая птица, пролетавшая за решёткой в стене, то и дело заставляла Йорва представлять, что так же через решётку в доме смотрела на свободных птиц леди из сказки.

Наконец он помылся, вытерся, оделся и вышел из комнаты. На сей раз коридор был полностью безлюден, и мальчик пробежался по нему, влетев обратно к леди Гевате, ускорив шаг, когда показалось, что дверь в опочивальню её стража начала открываться.

Леди Гевата уже лежала на кровати.

Ее тело было прикрыто лёгким, почти прозрачным шёлковым покрывалом, которое струилось по изгибам, сохраняя загадочность и сокровенность позы, но скрывая всё откровенное. Йорв видел, как покрывало мягко облегает линии её фигуры, подчёркивая грацию без откровенности. Свет одной свечи добавлял ореола тайны и запретности, играя на переливающейся ткани.