Дмитрий Пахомов – Грустный щенок хаунда (страница 12)

– Уверен? Йорв, поправь меня, если я ошибаюсь, но ведь после этой истории ты отказался от мечты стать рыцарем. Так?

– Да.

– Не сделал ли ты это потому, что ты был не уверен, что смог бы причинить кому‑либо вред, даже защищая невинных людей от людей вроде тех пьяниц? Поправь меня, если я ошибаюсь.

Йорв промолчал, но под пристальным взглядом Геваты кивнул.

– Йорв. Мне очень жаль. Много чего я жалею сейчас. Твою сестру, которая была столь близка к исполнению ужасающей участи. Благо появился твой дядя, а сама несчастная девочка про это не узнала. Рыцарство вашей страны – ведь я знаю, что оно потеряло будущего одного из добрейших рыцарей, которые только были у вас. Но больше всего мне жаль тебя. Чтобы скрыть свою трусость, ты в одном разговоре нагрешил столько, что тебя вряд ли решились бы взять оруженосцем с призрачной возможностью стать рыцарем. Более того, тебе становится так стыдно быть самим собой, что делает тебя в глазах любого, кто тебя слушает, столь жалким. Тебе повезло, что ты рассказал об этом только мне. Я по твоим глазам вижу, что ты раньше об этом никому не рассказывал. А я к жалким привыкла больше жалеть. Хоть для многих это и оказывается унизительно. Хотя вряд ли ты сможешь чувствовать себя униженным более, чем ты себя чувствуешь после того ужасного дня.

Она взяла парня за подбородок и повернула его лицо к себе, когда тот пытался отвернуться.

– Красивый, – сказала она. – Добрый. Но столь грешный и жалкий… Что напоминаешь то, какой я могла стать. В один момент.

Рука леди соскользнула с лица Йорва и опустилась, скользя, на его плечо, а с плеча – на грудь, постепенно приближаясь к животу. При этом подушечки пальцев чуть надавливали на кожу, пробираясь вглубь, к мышцам и внутренностям. Она ощущала сильный пресс, а, приподнимая руку, чувствовала ускоренное сердцебиение и ритмичную работу лёгких за рёбрами, укрытыми плотью. Затем она провела ладонь чуть дальше, и вот её пальцы уже захватили собой дальнее от Геваты плечо мальчика. Приложив совсем немного силы, Гевата развернула торс мальчика к себе, и он уже сам поднял взгляд на леди. После этого она положила на его второе плечо свободную руку и аккуратно развернула к себе. Он совсем немного пытался сопротивляться, но даже он, со своим ничтожным жизненным опытом, понимал, что выглядит это ничем большим, чем попытка быть недотрогой, и заслуженно вызвало улыбку, которая сдерживала рвущийся на свободу смешок.

Она обняла его, прижимая рукой голову ближе к своей шее, а грудь – к груди. Руки его были столь близки к её бёдрам, что в разуме то и дело появлялись случайные мысли и страхи, связанные с тем, что она и это использует, дабы задеть Йорва ещё сильнее.

Но вместо этого она заговорила. Тихо, с нежностью и въедливостью, свойственной нравоучительному родителю.

– Это случилось в далёком‑далёком замке. Его хозяин был силён, не дурён собой и имел манеры, как у таких очаровательных слуг, как ты. Вот только он был не слугой, а лордом. И манеры свои показывал не из‑за чудного характера, а из‑за того, что так требовали обычаи и родители, которые, несмотря на лета, были ещё живы. Но им всем было всё равно, что он творит и хочет творить с теми, кто не должен будет покидать пределов крепости. Такая участь ждала одну невинную девушку, которую лорд избрал из‑за её портретов, сделанных на её одиннадцатилетие. На момент их написания лорд думал о том, как бы отпраздновать свой двадцать третий год со дня рождения. Да. Раньше умели делать комплименты возрасту ещё и поступками.

Произнося последние слова, Гевата лицом передала загадочную для Йорва эмоцию. Не грусть, не досаду, не сухое воспоминание о прошлом и не обиду на что-то вещественное или нет. Это чувство было столь необычно глубоким даже для того, кто лишь смотрел со стороны, что Йорву захотелось лучше его узнать и хотя бы понять, что именно его вызывает.

– Девушка оказалась при дворе лорда, когда ей было пятнадцать. Первые дни, мальчик, всегда и везде одинаковые. Все пытаются создать такой же дом, какой есть везде. Даже роли в первые дни у всех одинаковые. Отец семьи – строгий к своим, но до преступного добродушный дядюшка для гостей и будущих своих. Мать семейства делает вид, что может быть противоположностью мужа, чтобы гость не расслабился слишком резко, но через пару минут, проведённых за общим столом, становится центром примирения любых теней конфликтов, а также источником большинства тем для общения. С детьми всё по‑разному. Маленьких используют как мартышек на ярмарке. Малейшее достижение, не свойственное плебеям, – и родители тут же достают ребёнка вместе с ним, чтобы одно показывало другое. Ну и, конечно, вежливость из желания побыть взрослыми лордами. Старшие обычно делают то же самое, но на словах и сами. Если гость одного пола с ребёнком – ребёнок стремится к состязанию. Если нет – к сближению. Но есть и исключения. Например, когда флер, который окутывает гостя, пробуждает любопытство и бесцельное желание показать себя. И это в каждом доме и в каждый первый день. Но тогда девушка этого не знала. Она была рада тому, что, покинув свою настоящую семью, нашла новую, почти ничем не хуже прежней. А за первым днём всегда идёт второй.

Йорв словно бы замирал между сном и бодрствованием. Стыд за себя становился лишь сильнее, и из‑за этого влияние этой женщины ощущалось всё явственнее. Оно становилось практически осязаемым – словно огромные клубы пыли, поднятой колёсами кареты, быстро проехавшей рядом с мальчиком.

– Второй день – день демонстрации гостеприимства через демонстрацию силы. Снисхождение за ширмой благородного и вежливого предложения куда‑нибудь сходить. Обычно это охота. Особенно если самые младшие – мальчики. Причины я уже вскользь называла. Тебе могут дать лук или арбалет, но они тебе нужны не больше, чем ребёнку деревянные наконечники на соревновании лучников. Просто чтобы ты как можно дольше не думал о том, что ты – всего лишь зритель.

В этот момент женщина немного отстранилась от Йорва, после чего, приложив совсем немного силы, опрокинула его боком на кровать. Её руки стали медленно, почти непроизвольно перемещаться по его телу. Они могли утонуть пальцами в коротких волосах, могли перейти на грудь и подступить к самому подбородку.

– Но некоторым даже такой иллюзии не хватает. Не так ли? – Гевата ухмыльнулась.

Она взяла ладонь правой руки мальчика в свою ладонь и положила её себе на талию.

Пальцы лежали абсолютно безвольно, как будто упавшие ветви дерева. Он не знал, нужно ли что‑то делать. Но он отчётливо чувствовал тепло её тела и отчётливо понимал, что часть его хотела бы полноценно обнять её и погладить, и просто быть сейчас куда как живее, чем он был. Но он не решался.

– Потом все маски начинают спадать, – продолжала она. – И приходит третий день. Ох. Третий день. Когда ты можешь застать всех жителей замка за их делами, во время которых твоя фигура перестаёт иметь прежнее значение, и ты медленно учишься, блуждая от одного родственника к другому, знать то, что называют твоим местом. Но пока что называют лишь между собой. А когда же у них находится время на тебя, они находят для тебя работу, при этом делая всё, чтобы ты думала, что твой отказ и желание продолжить отдыхать восприняли без напряжения.

Вторая рука леди провела безвольной рукой мальчика по её боку – от нижних рёбер до самого бедра. Её пронизывающий взгляд словно бы гипнотизировал Йорва, как кобра гипнотизирует мелкое животное. И когда воздействие руки Геваты прекратилось, Йорв ещё около минуты аккуратно гладил Гевату. Ткань её платья была удивительной. Подобные мысли могли возникнуть у Йорва в том числе и из‑за того, что в последние дни он касался только ткани тряпок да одежды тех, кто даже в чистоте занимается чёрным делом. Но ещё и потому, что он с детства привык к тому, что пальто – суть есть нечто, способное хоть немного, но согреть. Женщины его страны могли добавлять к платьям разных цветов кожу на месте корсета или части шкуры животных рядом с шеей или же также в районе талии. Но платье леди Геваты было свободно от утепляющих излишеств.

– Так может идти день. Два. Неделю, – продолжала она. – Но для меня был лишь день. И пришёл четвёртый день. День сброса масок. День, когда взрослые уезжают, и молодёжь воплощает свои мечты. Знаешь, первый удар женщина никогда не забывает. Это сакральное событие. Это словно попадание в иной мир до смерти. Во всяком случае старики в своей старой болезни это так же описывают. Воспоминания обо всех своих ошибках, о том, как хороша была жизнь, о том, как хорошо ты себя вёл, и осознание того, что ты никак не мог знать, что всё к этому придёт, хотя и были знаки. Отчаяние вместе с глупой, убийственной надеждой на то, что всё будет как раньше. Но не будет. Наши ночи были куда как скучнее утра и дня. Ему хотелось чувствовать меня под ним не как будущую мать его детей, но как пугливую мышь. Ничтожную рабыню. И далее – всё, что ты можешь придумать. Я ела по его расписанию с тех пор, как он увидел, как я люблю есть дорогое мясо. Я хвалила его за каждую мелочь, которую он умел делать с самых ранних лет своего существования, чтобы он, как вожак стаи, ощущал себя за столом с едой, за которую сам платил не часами охоты, а золотом. Хотел ли он, чтобы я шила и играла на инструментах? Да. Делала ли я это для своей бессмертной души? Нет, конечно.