Дмитрий Овсянников – Брабантский мастер Иероним Босх (страница 41)

– С кем пил – за тех дерусь! – заорал Ян. С этими словами он внезапно выпрямился, стряхнув обоих братьев – для тех внезапный прилив сил у едва идущего оказался неожиданностью. В следующий миг Ян уже ринулся в свару – видно, ему не хотелось упустить свою долю разгоревшегося побоища. Опомнившись, Гуссен и Йерун схватили силача снова. Хотя они и помешали ему немедленно присоединиться к дерущимся, однако опять разлетелись в разные стороны. Теперь вместо одной потасовки в таверне завязалось сразу две. Они происходили бок о бок, удивительным образом не смешиваясь. Прочих посетителей таверны, что тоже захотели развлечься, привлекла именно драка игроков в кости.

А там разошлись, и разошлись не на шутку. В ход пошли кулаки и ноги, кувшины и кружки, и даже доски для игры в тавлеи. Несколько человек уже взялись за ножи и кинжалы, сквозь стук и вопли Йерун явственно слышал звон стали о сталь. Последним, что его взгляд успел выхватить из общей свалки, оказался один из выпивох. Тот сидел на полу возле упавшего стола и вопил благим матом – ладонь его правой руки была приколота кинжалом к столешнице.

Йеруну с Гуссеном удалось наконец надежно скрутить Яна. Теперь, когда несколько столов уже опрокинулось, и ни о чьем покое заботиться не приходилось, они неслись к выходу напролом, расталкивая и сбивая с ног встречных. Голова крепкого, широкоплечего Яна, зажатого между двух братьев в полусогнутом положении, торчала вперед на манер стенобитного тарана. Кто-то, не в добрый час открыв дверь снаружи, едва успел шарахнуться с пути необычной троицы.

– Вперед! – скомандовал Гуссен, и трое братьев со всех ног бросились по улице – скорее уйти подальше от злополучной таверны.

Оставив портовый квартал за спиной, братья пошли медленнее. Яна уже не нужно было вести силой – он перестал вырываться. Похоже, на борьбу внутри таверны он истратил последние силы и теперь с трудом держался на ногах. Ян шел, опираясь на плечи братьев. Тишина, мрак и усталость настроили его на мечтательный лад.

– Три юных моряка, тра-лала-лалала, три юных моряка отправлялись в моря! – пропел он.

– Ян, какое море, мы на улице! – проворчал Йерун.

– А где постель расстелим мы, а где постель расстелим? А где постель расстелим мы, а где постель рассте-ели-ииим? – не унимался Ян. – Да прямо на волнах, тра-лала-лалала, да прямо на волнах, дорогая моя!

– Заткнись уже! – Гуссен отвесил брату подзатыльник.

Жителям окрестных домов так и не довелось дослушать балладу о трех моряках до конца.

Травник Мельхиор

Йерун плохо выспался – после ночных приключений и возвращения домой пришлось еще полночи унимать Яна. Того отчего-то не брал сон.

Случалось так, что, напиваясь сверх меры, Ян становился не похож на себя. Если ему не доводилось вовремя заснуть, он делался злым и жестоким на язык. Ян снова и снова заводил одни и те же речи, как будто прочитывал вслух небольшую, дурно написанную книжку. Прочитывал всякий раз от корки о корки. Начиналась она с того, как следует изображать блаженных и проклятых, продолжалась тем, что мало кто в городе понимает настоящее искусство. Под настоящим Ян почему-то подразумевал созданное через силу. Выходило, что тот, кто создал что-либо и не измучился, – не труженик.

Поэтому дальше доставалось Гуссену – тот, по примеру покойного отца, умело чередовал труд и отдых, что для себя, что для работников. В мастерской ван Акенов работы было вдоволь, но ни у кого и в мыслях не возникло бы назвать ее непосильной; Ян считал такой порядок недопустимым безделием. Воздав Гуссену Гуссеново, Ян принимался за Йеруна, и тогда от младшего брата летели пух и перья. Ему припоминалось путешествие в Брюгге, любовь к рисованию небывальщины, живая сова в отцовской мастерской и даже игра в «яйца», которую, справедливости ради, любили все трое братьев.

В первое время Йерун пытался спорить, доказывая брату, что тот несправедлив в своих укорах, случалось, сам начинал горячиться. Ян как будто не слышал младшего брата – во всяком случае, он не унимался. В конце концов Йерун сменил тактику – он начал говорить ровным голосом с неизменной улыбкой, говорил отрывистыми и спокойными фразами, из которых, однако, выходило, что Яну нужно не заниматься стенными росписями, а ворочать тюки в речном порту да пить пиво, сколько влезет. Встречая такой странный отпор, Ян злился пуще прежнего, отчего быстро выдыхался и замолкал.

– Как он, спит? – Йерун и сам прилег бы с удовольствием – он чувствовал себя хуже некуда.

– Спит, – сердито ответил Гуссен. – Бьюсь об заклад, что проснется и опять потребует пива. Ему что запрещай, что не запрещай – все едино. Как-никак член семьи, и кладовую от него не запрешь.

– Увы, – вздохнул Йерун.

– Дальше так нельзя. Не в том беда, что теряем работника – брата теряем. Сегодня нужно найти, чем ему помочь. Тянуть нельзя – пока мы ищем выход, Ян находит выпивку.

– Из дома пиво убирать смысла нет. Чем людей поить станем? А Ян и за порогом наберется так, что чертям тошно сделается.

– Слова не впрок, – задумчиво произнес Гуссен. – Молитвы и подзатыльники тоже.

– Лекарство?

– Разве что совсем чудодейственное… – вздохнул Гуссен. – Я не знаю таких.

– Мы с тобой не знаем, но знают травники и лекари. Спросим у них.

– Ты знаешь хорошего травника?

– Его зовут Мельхиор. Живет в северной части города.

– Он еврей, – поморщился Гуссен.

– А нырнувший в кружку Ян – наш родной брат, – закончил Йерун.

Для многих жителей Хертогенбоса, особенно редко покидавших город, иудеи были диковинкой, почти такой же, как мавры или сарацины. Когда-то в далеком прошлом из Босха изгнали всех евреев, с тех пор они почти не встречались в городе. Те немногие, что все-таки решились прийти в Хертогенбос из Фландрии и Голландии, вели себя робко. Они ютились на окраинах города, почти ничем не выдавая своего присутствия.

Дом травника Мельхиора находился на самой окраине, между каналом и пустошью, за которой поднималась городская стена. Ветхий и покосившийся от времени, он мало чем отличался от крестьянской лачуги. Горожане никогда не говорили о травнике прилюдно, но каждый знал его имя. Знали также, где найти травника. Знали, что лекарственные снадобья, приготовленные Мельхиором, стоят недешево, но действуют великолепно. И говорили о травнике шепотом, помня о том, что Мельхиор – иудей, стало быть, колдун и знается с нечистым.

Когда они с Гуссеном переступили порог, Йерун едва удержался от того, чтобы не зажать нос. Он привык к запаху краски, но тяжелый дух, стоявший в лавке, не поддавался описанию. Впрочем, сам хозяин – худощавый старик с длинной кудрявой бородой, в круглой шапочке с меховой опушкой, с очками на длинном крючковатом носу – совершенно не страдал от него. Он стоял за прилавком и что-то толок в ступке. За спиной травника до самого потолка высились полки, уставленные горшками, горшочками и склянками самых разнообразных видов и форм. Там же Йерун заметил полку со старыми книгами и свитками. С потолка свешивались пучки каких-то сухих трав, кореньев и чего-то, напоминающего грибы. В углу возле небольшого очага что-то бурлило в странного вида сосудах, похожих на маленькие кувшины с изогнутыми горлышками.

Услышав скрип двери, старый еврей поднял на посетителей внимательные черные глаза.

– Чем могу услужить, господа? – спросил травник тонким, чуть взвизгивающим голосом. Его речь отличал особенный еврейский говор вроде того, что Йеруну доводилось слышать в Брюгге. – Желаете приобрести средство от бессонницы? Раствор от расстройства желудка?

– Мир твоему дому, хозяин. Тут хворь пострашнее. – Гуссен поспешил перейти к делу. – Чрезмерная приверженность к выпивке. Я бы сказал, болезненная.

– Ой-вей! – воскликнул старик. – До чего печально! Увидев вас, сударь, я готов был дать честное слово, что ни вы, ни ваш брат совершенно не похожи на пьяниц! Не иначе, к старости меня начали подводить мои глаза, если я не разглядел этого сразу!

– Это не для нас, – утешил старика Йерун.

Гуссен, как сумел, объяснил травнику, что привело их сюда. Мельхиор слушал, качая головой и поминутно охая.

– Вы совершенно правы, молодой господин! – проговорил он, дослушав до конца. – Это страшная болезнь! Но имею вам сказать, что у меня найдется-таки лекарство для ее излечения!

Мельхиор поскреб бороду длинными узловатыми пальцами, как будто припоминал что-то. Затем повернулся к полкам в глубине комнаты. Он скоро вернулся со склянкой в руках.

– Вот то, что вам нужно, господа, – сказал еврей, протягивая склянку Гуссену.

– Что это? – спросил художник.

– Снадобье, приготовленное по старинному рецепту, известное таки со времен Иосифа Флавия. У него много названий. Христиане зовут его «отваром святого Антония», а прежде, во времена Древнего Рима оно звалось «Significat ultima». По преданию, им лечили римских легионеров, подверженных тому же недугу, что и ваш достопочтенный родственник!

– Ты ведь понимаешь, что речь идет не о похмелье? – на всякий случай спросил Гуссен.

– Конечно, конечно, понимаю, господин! Ведь и римляне страдали чрезмерной приверженностью, правда, не к пиву, а к неразведенному вину, но меняет ли это дело? Сама суть болезни не меняется, и это средство призвано помочь человеку!

– Оно излечит его?