Дмитрий Овсянников – Брабантский мастер Иероним Босх (страница 40)
– Ты же всегда легко убеждал его? – Йерун хмурился не меньше брата. – Тебя, старшего, он слушает.
– Слушал, – поправил его Гуссен. – Теперь все реже.
– Внушение делать не пробовал? Ты, в конце концов, главный в мастерской!
– Розгами, что ли? Ты шутишь? – поднял брови Гуссен. – Он уже не ребенок, и дела его – не детские проказы! И потом, ты знаешь Яна. Такому упрямцу, как он, внушать бесполезно.
– Но ведь ты говорил с ним? Сам-то он что ответил?
– Ничего, что могло бы помочь. Ругается. На город, на мастерскую. Даже на меня. Менять ничего не предлагает, – вот что самое страшное.
– А храм? Молитвы, покаяние? Ведь пьянство – известный грех, Ян не первый, кто предался ему!
– Ай, Йерун! То-то монахи готовят самое крепкое пиво! А Ян не монах. Он, как выпьет, самого Сатану не боится. Что ему с тех молитв?
– К слову, где он?
– Работает. Таверна «Ab ovo»[9], что вблизи речного порта.
– Дыра, должно быть, – поморщился Йерун.
– Дыра не дыра, а картин заказали сразу четыре штуки. В речном порту, знаешь сам, кого только ни встретишь, там не только возчики да попрошайки собираются. Там и проезжие купцы при деньгах, а иной раз и знатные господа случаются. Пару раз даже посланцев самой герцогини заносило – и ничего, не жаловались. Стало быть, о посетителях хозяин заботится. И об убранстве своего заведения тоже.
– Давно он у них?
– Работает уже недели две, не меньше. С утра до вечера. Как завершать собрался, предупредил, что на ночлег останется, чтобы поработать подольше да закончить скорее.
– Значит, будет угощаться, – заключил Йерун. – Начнет там, продолжит здесь, дней так на семь-восемь.
Гуссен пробарабанил пальцами по столу, задумчиво глядя куда-то вниз. Затем молча встал и ушел вверх по лестнице – в свою комнату. Вскоре он вернулся с плащом на плечах, шляпой на голове и увесистой тростью под мышкой, на ходу пристегивая к поясу кинжал.
– Куда ты? – вскочил Йерун. Он знал, что Гуссен вооружается кинжалом не слишком часто.
– Пойду-ка я, навещу его. Нехорошее у меня предчувствие.
– Погоди, я с тобой!
Братья вышли из дома, когда солнце уже наполовину ушло за островерхие крыши домов. До речного порта было не слишком далеко, но небо затягивали тучи. Лучи заката окрашивали их багровым и золотым, отчего края туч казались раскаленными угольями. Недобро взвыл ветер; он погнал тучи с новой силой, и сумерки сгустились раньше, чем солнце село. До портового квартала добрались затемно.
– Гуссен!
– Чего?
– Я все думаю, отчего у таверны такое название? Почему «Ab ovo», от яйца?
– Да шут его знает! Тут же смысл фразы не в яйцах, а в том, что рассказ идет издалека. Если историю о Троянской войне начинать от самого начала, то им будет яйцо, из которого якобы вылупилась Елена Прекрасная[10].
– Да уж, люди вылупляются из яиц! Навыдумывали древние! Еще меня ругают за небывальщину! Так почему так называется таверна?
– Самому любопытно.
К наступлению ночи городские улицы пустели и погружались в тишину – нарушали ее только припозднившиеся прохожие да обходы городской стражи. Но только не вблизи речного порта. Здесь раздавались звуки волынок и флейт, отовсюду доносились обрывки песен, пьяные гогот и крики. Жители ближайшего городского квартала не сетовали на шум – все они трудились в порту и здесь же проводили досуг. О тех, что прибыли издалека, и говорить было нечего. В темноте тут и там встречались подвыпившие люди – поодиночке или целыми компаниями. За ними, точно волки за стадом, крались тени, не сулившие ничего хорошего, – тени воров и разбойников. Здесь же прохожих зазывали распутные девицы.
Во время давнего путешествия в Брюгге Йерун вдоволь нагляделся подобных мест – так или почти так выглядело место ночлега возчиков вблизи любого города. Доводилось видеть их и в самом Брюгге – там веселые кварталы были особенно многолюдными и обширными. Сам Йерун не находил их ни веселыми, ни привлекательными – он не мог сосредоточиться там, где темнота и свет спорили, мелькали вперемешку и никак не могли прийти к согласию. От этого Йерун всегда чувствовал себя растерянным. Более того, шум, мелькание огней, множество чужих людей в темноте неизменно напоминали ему пережитый в юности пожар. Мысль о пожаре вызывала только одно желание – поскорее уйти.
На улице таверну было видно издалека. Еще дальше было слышно – людей здесь собралось особенно много, и шум усиливался. На вывеске помимо латинского названия красовалось изображение волынки. Правда, нарисована она была таким образом, что больше напоминала мужскую мошонку, на ней не хватало только кудрявых волос. Довершала сходство рисунка местами вздувшаяся и потрескавшаяся розовая краска – вывеска пережила уже не один дождь и снегопад. От этого розовый мешок волынки смотрелся морщинистым. Прямо под вывеской двое, успев набраться сверх меры, избавлялись от излишков выпитого – один отливал на стену, другой, опершись обеими руками о деревянные перила крыльца, шумно блевал.
– Вот они и яйца, – проговорил Йерун, указывая на вывеску.
– Хотел бы я знать, почему хозяин не заказал Яну заодно подновить и вывеску, – проворчал Гуссен. – Пожадничал, что ли, чертов кабатчик! Ну, с Богом. – С этими словами он потянул на себя тяжелую дверь.
Внутри оказалось почти так же, как и снаружи, только более людно – зал таверны был забит едва ли не до отказа. Пахло потом, пивным перегаром, жареным салом и луком. Здесь же чадили масляные лампы – светили они плохо, зато изрядно прибавляли духоты. Гвалт стоял невероятный. Неподалеку от стойки на небольшом возвышении двое музыкантов развлекали посетителей – один играл на волынке, другой крутил ручку колесной лиры и пел высоким надтреснутым голосом:
Одни слушали и даже подпевали, создавая нестройное подобие хора из десяти – двенадцати глоток. Другие вели свои разговоры, стучали кружками, играли в карты и кости, бранились и хохотали. Перед Йеруном прошел широкоплечий парень в кожаном дублете с выпученными, как у рыбы, глазами. В их взгляде не читалось ничего, могло показаться, что рыбоглазый слеп. В руках он нес двуручный меч-фламберг длиной почти с самого себя. Братья-художники осторожно двинулись в глубину зала, лавируя между столами и уворачиваясь от пьяных.
– Хорошо бы найти его здесь и сейчас, – громко сказал Гуссен, через плечо обращаясь к Йеруну.
– Трезвого. – Йерун шел следом, внимательно глядя по сторонам.
– Это вряд ли, – отозвался Гуссен.
Ян нашелся вскоре – он сидел за одним из длинных столов, подпирая кулаком щеку и расплываясь в блаженной улыбке. Судя по тому, что большущая кружка перед ним была опустошена только наполовину, Ян уже успел налиться пивом, но еще не под завязку, и теперь пил не торопясь. Соседи по столу не обращали на него внимания – ближе к середине стола двое возчиков и некто похожий на ландскнехта резались в кости, остальные столпились вокруг, наблюдая за игрой. Они галдели, встречая каждый бросок костей криками – радостными и злобными попеременно. Обычно тот, что проигрывал, разражался непотребной бранью, прочие принимались стыдить его. Затем следовал новый бросок костей. Когда удача меняла сторону, игроки менялись ролями – ревнители приличий матерились, а давешние сквернословы пеняли им.
Гуссен тронул Яна за плечо. Тот открыл глаза и медленно поднял голову. То, что перед ним родные братья, пьяный осознал не сразу.
– Доброго вечера, брат. – Гуссен говорил негромко, но так, чтобы Ян мог расслышать. – Поднимайся, пойдем домой.
– Я видел волка, лису и зайца, зайца, и волка, и лису, – пропел Ян вместо ответа. Он едва ворочал языком.
– Ты тут чертей скоро увидишь, поднимайся! – рассердился Гуссен. Он попробовал поднять брата с лавки. Получилось лишь отчасти – широкие плечи Яна потянулись вверх, седалище осталось на прежнем месте.
– Я работаю! – огрызнулся Ян, силясь вернуться на место.
– Я вижу! – страшным голосом рыкнул Гуссен.
Йерун поспешил прийти на помощь Гуссену. Вдвоем они кое-как подхватили Яна под руки и подняли на ноги; пьяный сопротивлялся, но довольно вяло – хмель одолел его еще раньше. Правда, поняв, что его уводят от кружки, Ян принялся шуметь – кричал он невнятно, но довольно громко. Неизвестно, с какими помехами двум братьям удалось бы вывести третьего на улицу, но вдруг случилось то, чего они не ждали. Кому-то из игроков – кажется, ландскнехту, хотя уже не важно – в очередной раз не повезло в кости.
– Ты негодяй, Виллем! – взревел он, вскакивая и обрушивая на стол волосатый кулачище. Будь столешница потоньше, он, пожалуй, пробил бы ее насквозь.
– Я? – Возчик последовал его примеру. Стол содрогнулся от второго удара, но выдержал.
Убедившись, что молотить кулаками столешницу бесполезно, они тут же принялись друг за друга. Восемь человек, что толпились вокруг них, как будто только этого и ждали – завопив на разные голоса, они разом бросились в драку.
– На улицу, Йерун, скорее! – крикнул Гуссен, силясь перекрыть шум потасовки. Они всеми силами тянули к выходу Яна. Тот упирался ногами и не переставал браниться, поминая всех святых и требуя, чтобы ему позволили хотя бы допить пиво. Когда же Ян расслышал, что за спиной дерутся, у него внезапно прибыло сил в плечах и твердости в ногах.