Дмитрий Овсянников – Брабантский мастер Иероним Босх (страница 42)

– Даю вам честное слово, господин! Ручаюсь, что после всего одного принятия этого отвара человек смотреть не сможет на пиво или вино – смотря к чему применить снадобье!

– Отчего по-латыни он называется «Последним средством»? – поинтересовался Йерун.

– Из-за сильного действия отвара, молодой господин, – строго проговорил травник. – К этому средству прибегали, только исчерпав все остальные.

Мельхиор рассказал, как правильно употребить снадобье. Склянку следовало без остатка вылить в пинту пива и поднести больному так, чтобы сам он пил, не догадываясь о снадобье в напитке. После этого надлежало ожидать, пока зелье подействует.

– Ожидать – и только? – уточнил Гуссен.

– У легионеров в старину перед лечением отнимали все оружие, – ответил травник. – Самых сильных предварительно привязывали. Поили, надо полагать, силком, через воронку, но это не ваш случай, господа! Но если ваш родственник таки крепкий мужчина, я бы не советовал оставлять его одного! Только уберите женщин и детей, им не следует видеть этого. Посуду после снадобья не забудьте промыть, только тщательно. И самое главное – человек никогда не должен узнать, что вместе с пивом выпил снадобье, иначе все будет бесполезно!

– Он не умрет?

– Молодой господин! Имейте в виду, что старый Мельхиор не торгует-таки ядами! Мне дорого мое доброе имя!

Рассчитавшись за снадобье, братья уже готовились уходить, когда травник окликнул их:

– Господа! Имею посоветовать вам кое-что!

Гуссен и Йерун обернулись, приготовившись слушать.

– Я вижу, что вы живописцы. Когда дадите снадобье больному, поставьте перед ним самую страшную из ваших картин.

– Это поможет? – Гуссен смотрел с недоверием.

– Во всяком случае, не помешает, – многозначительно ответил травник.

«Significat ultima»

– Он и в самом деле колдун! – проговорил Гуссен по пути домой. – Когда он понял, что мы братья, это еще можно объяснить нашим внешним сходством. Но как он угадал то, что мы с тобой живописцы?

– О, святая простота! – рассмеялся Йерун. – У нас же руки в краске! Пятна разноцветные, значит, не маляры, а что-то другое! Что остается, мастер Гуссен?

– Ну Йерун!

– Видишь, я тоже могу сойти за колдуна!

– А он еще жаловался на зрение, хитрый нехристь! Все ж видит, старый черт!

Покупка зелья дала братьям надежду на скорое спасение Яна. Домой они возвращались довольными, хотя и взволнованными – они не забыли ни одного слова, ни одного совета, данного травником.

Страшная картина нашлась у Йеруна – на досуге он принялся писать этюд по новому рисунку. Сам Йерун еще не решил, к чему приспособить его. Для изображенного на нем чудища не нашлось бы названия – туловом ему служила разбитая яичная скорлупа, рук не было совсем, ноги заменили сухие древесные стволы, обутые почему-то в лодки. Человеческой оставалась только голова чудовища. Вместо шляпы монстр носил на голове круглый поднос, посередине которого уместился высокий кувшин. Стволы деревьев прорастали сквозь яйцеобразное туловище, помеченное зачем-то османским знаменем. Йерун закончил этюд за один вечер – он хотел сохранить его, чтобы использовать после, когда при выполнении какого-нибудь церковного заказа понадобится изобразить ад. Стоит ли говорить, что художник принялся за этюд в то время, когда его снова охватила тоска. Его настиг один из тех ее приступов, что мешали уснуть и заставляли коротать по полночи в мастерской в компании кистей, красок, сипухи Минервы и жутких образов, приходящих на ум. Завершив работу, Йерун убрал написанное чудище с глаз.

При виде картины Гуссен поморщился – чудище вышло на славу, от его вида могло покоробить кого угодно. Прикрыв изображение холстиной, братья перенесли его на третий этаж – они решили лечить Яна там же, где он спал.

– Во всяком случае, оттуда не придется убирать женщин и детей, – сказал Гуссен.

– Да и работников в мастерской не напугает.

Гуссен и Йерун решили выполнить все указания травника в точности, позаботившись даже о страшной картине.

– Поставим напротив его кровати и незаметно откроем в нужный момент, – предложил Йерун. – Тут голая стена, он сам заметит перемену.

Они дождались, когда Ян вернулся в комнату. Его пьянство, похоже, шло своим чередом – пиво снова собиралось захватить художника в плен на несколько дней и не уступать его никакому другому занятию помимо короткого и тревожного сна. Пока братья ходили к Мельхиору, Ян успел проснуться, влить в себя пинту и заснуть снова. Ближе к вечеру он пробудился с больной головой и твердым намерением продолжить вчерашнее пиршество.

– Чтоб его! – Гуссен осторожно перелил в приготовленную для Яна кружку с пивом содержимое мельхиоровой склянки. – По запаху – помет нетопырей!

– Да уж, не монастырское пиво. – Йерун поморщился, в свою очередь уловив горький запах «отвара святого Антония».

На лестнице тем временем раздались тяжелые и медленные шаги. На пороге комнаты появился Ян – помятый, бледный и взъерошенный. Силач уставился на братьев тяжелым взглядом – он явно не ожидал увидеть здесь их обоих.

– Ты живой? – без обиняков спросил его Гуссен.

– Как видишь, – буркнул Ян. – В голове у меня еще жужжит, ну да ничего. Мне бы пива хоть полкружки – и буду молодец молодцом, смогу работать.

– Держи. – Гуссен протянул брату кружку. – Полегчает.

– Храни тебя Святая Дева. – Ян принял кружку и с жадностью потянул ее ко рту.

Пока Ян утолял жажду, Йерун украдкой сдернул холстину с написанного на доске чудища. Братья смотрели, как дергается кадык на шее Яна – он явно не спешил отрываться от пива. Одолев одним духом две трети кружки, Ян наконец отставил ее в сторону. Его щеки и нос раскраснелись, в широко раскрытых глазах появился блеск, впрочем, мало похожий на блеск живой мысли.

– Противно, – пожаловался он. – Не могу его, проклятое, больше пить! И без него не легче!

Он опустился на кровать, повел взглядом по сторонам – и в следующий миг вскочил, задержав взгляд на картине Йеруна. С минуту простоял, точно в оцепенении. Ян не сводил глаз с чудища. Тем временем Гуссен и Йерун не сводили глаз с Яна – они не знали, что произойдет дальше, и каков человек под действием «Последнего средства».

И знание не заставило себя ждать. Глаза Яна распахнулись так, как будто он увидел привидение. Спустя пару мгновений он закричал, и закричал по-особенному. Наверное, так вопит душа, грешная настолько, что черти явились за ней, не дожидаясь смертного часа. Так вопит душа, которую волокут на правеж в преисподнюю как есть, не потрудившись даже вытряхнуть из тела. В следующий миг Ян бросился бежать куда глаза глядят. Увы, в маленькой комнате на третьем этаже дома они глядели в противоположную стену, но отчего-то не видели ее. С размаху влетев в преграду, Ян отскочил от нее и опрометью бросился в другую сторону. Казалось, он искал выход, но не мог вспомнить, где он.

Первым опомнился Гуссен.

– Держи его! – вскричал он и первым бросился, стараясь удержать Яна. – Он убьется!

– Сгинь! – не своим голосом ревел Ян. – Да воскреснет Бог, да расточатся враги его! Сги-и-инь!!!

В который раз за сутки Гуссен и Йерун повисли на руках у брата, стараясь удержать его – казалось, это движение уже входит у обоих в привычку. Но даже вчера, ослабленный обильной выпивкой и усталостью, Ян с легкостью стряхивал обоих. Сейчас же он не был пьян. Можно было сказать, что в него вселился бес, но Гуссен и Йерун готовы были поклясться, что бес не один, а сразу дюжина, и ни бесом меньше.

Братья снова разлетелись в стороны. Прежде чем они успели подняться и возобновить атаку, Ян нашел наконец дверь. Бросаясь вдогонку, братья слышали, как Ян, не переставая вопить, грохочет вниз по лестнице, и не было времени гадать, бежит он, перепрыгивая ступени, или же катится кубарем, пересчитывая те самые ступени ребрами.

Братьям удалось настичь Яна на первом этаже. Здесь, на тесном пятачке возле лестницы, борьба закипела с утроенной силой. Ян вырывался так, словно имел дело со всем воинством Сатаны. Нельзя было допустить, чтобы буйствующий ворвался в мастерскую или, хуже того, выскочил за порог, прямиком на людную рыночную площадь.

На шум из мастерской выбежали трое молодых парней – учеников Гуссена. Они растерялись при виде безобразной схватки, и немудрено – они никогда не видели Яна буйным.

– Чего встали? Помогите! – крикнул им Йерун. – Он одержимый!

Впятером они кое-как сумели скрутить здоровяка. Его водворили наверх и уложили на кровать, связав по рукам и ногам поясами. Ян ни на миг не переставал вырываться – похоже, проклятое зелье удесятерило его силы.

– Тиль, принеси ведро! – распорядился Гуссен. – Остальные – в мастерскую. Дальше мы сами, дело семейное!

– Может, позвать священника? – выпалил Тиль.

– Я же сказал – сами! – прикрикнул на него Гуссен.

– Сги-инь! – рычал Ян.

– Вот так, – выдохнул Гуссен, когда братья остались втроем. – Теперь, Йерун, неси молитвенник.

Ян хоть и не унимался, но был надежно скручен и уложен на кровать вниз лицом. Ведро было под рукой – не лишняя предосторожность, когда имеешь дело с одержимым. Вскоре оно пригодилось – бедняга вопил до тех пор, пока его не начало рвать. Гуссен и Йерун присматривали за связанным, не давая ему свалиться с кровати, вовремя подставляя ведро и попеременно читая молитвы, стараясь изгнать нечистого духа – в том, что он бродит где-то поблизости, никто из братьев даже не сомневался.