Дмитрий Овсянников – Брабантский мастер Иероним Босх (страница 43)

Страшное буйство не отпускало Яна едва ли не до полуночи. Он стонал, бранился последними словами, извергал проклятья, выкрикивал обрывки молитв до тех пор, пока не сорвал голос. Обессилев, бедняга уснул, но продолжал всхлипывать сквозь сон. Наконец дыхание спящего сделалось ровным.

– Пожалуй, можно понемногу развязывать, – шепотом произнес Гуссен. – Проклятый колдун, что он подсунул нам?

– Он предупредил, что будет что-то такое, – так же шепотом ответил Йерун, принимаясь ослаблять узлы на путах спящего. – Лишь бы помогло.

Всю ночь братья провели у постели больного. Под утро Гуссен велел Йеруну отдохнуть, но тот нипочем не хотел оставлять братьев.

– Все равно не усну, – сердито проговорил Йерун. – Разве ты смог бы уснуть?

– Твоя правда. – Лицо Гуссена, изнуренного приключениями прошедших суток, в неверном свете масляной лампы казалось страшным лицом ожившего мертвеца. Йерун выглядел не лучше. Оба чувствовали себя прескверно; оба вздрагивали при каждом движении, при каждом звуке Яна. Каждый про себя молился о том, чтобы брат проснулся в здравом уме. Да хоть чтобы просто проснулся!

Ян проспал едва ли не до полудня. Братья ждали его пробуждения с нетерпением и тревогой, ни один из них даже не прилег за целую ночь. Наконец Ян открыл глаза. Медленно повернул голову.

– Гуссен… Йерун… – позвал он. – Братцы…

– Мы здесь, Ян. – Гуссен пододвинул стул поближе. – Слава Богоматери, и ты здесь.

– Я здесь… – повторил Ян. – Воды!

Ян пил кружку за кружкой, пока не опустошил целый котелок. Он смотрел по сторонам с таким любопытством, будто оказался в своей комнате впервые в жизни. Йерун видел глаза брата – глаза совершенно измученного, но не безумного человека. Ян задержал взгляд на картине, так напугавшей его вчера, но не сказал ни слова, как будто вместо адского чудовища на ней была написана обыкновенная курица.

– Я здесь, – повторил он. – Ну и видение мне было…

– Что ты видел? – с тревогой спросил Гуссен.

– Ад. И чистилище.

– Что там? – не удержался Йерун.

– Йоэн, брат, не спрашивай, – срывающимся голосом произнес Ян. В следующий миг он закрыл лицо ладонями и беззвучно зарыдал.

Йерун спал крепко, но совсем недолго – проснувшись, он увидел, что солнце еще только начало клониться к закату. Ян, переведя дух после пережитого наяву кошмара, спал на своем месте. Он дышал спокойно и ровно, лицо спящего смотрелось безмятежным. Гуссена не было – он ушел в мастерскую или отдыхал у себя. Йерун по-прежнему чувствовал себя разбитым: сейчас самым лучшим делом ему показалось лечь и поспать еще. Но прежде ему захотелось пить – язык то и дело прилипал к небу. Йерун подошел к котелку, из которого недавно отпаивал Яна, но не нашел в нем ни капли воды. И тут его взгляд упал на стоящую на полке кружку. Йерун взял кружку в руки – так и есть, в ней было немного пива. Он подумал, что сейчас пиво придется очень кстати. Усевшись на стул, он принялся медленно, с удовольствием потягивать напиток. Пиво оказалось теплым, горчило больше обычного и пахло не так, как обычно пахнет пиво, но Йерун спросонья не обратил внимания на вкус и запах. «Утолить жажду и спать, – думал он. – С братом, хвала небесам, как будто все хорошо. Можно немного отдохнуть».

Допивая пиво, Йерун принялся рассматривать свой этюд с деревоногим чудищем – в окно заглядывали лучи солнца, и в его бликах изображение смотрелось иначе.

– Пожалуй, я выбрал слишком блеклые оттенки. – Художник произнес эти слова вслух, обращаясь к самому себе. – И пустоту внутри скорлупы недурно бы заполнить.

– Да, будь другом, заполни! – Монстр повернул в сторону Йеруна свое бледное человеческое лицо и криво ухмыльнулся – так мог ухмыляться только выходец из преисподней. – Только не пивом – оно выльется ко всем чертям! Скорлупка-то моя разбита!

– А-а-а-а-а-а!!!

Последним, что Йерун успел осознать, был его собственный вопль. Он прозвучал для Йеруна так, как будто вопил кто-то другой, и этот другой находился далеко.

Сколько бы Йеруну ни доводилось представлять себе демонов и чудовищ, он всегда знал, что все они – лишь игра его воображения либо порождение снов. Самые причудливые, самые невероятные страшилища, бесы и альрауны всегда оставались для художника фантазиями, пускай и явственными. Но они никогда не были действительностью. Никогда прежде. До сегодняшнего вечера…

Деревоногий смотрел на Йеруна в упор и глумливо хохотал, показывая неровные гнилые зубы. Он принялся шевелить ногами, как будто силился переступить, повернуться к человеку передом, но с каждым движением лодки, заменявшие чудищу башмаки, уходили в черную жижу и едва не опрокидывались, не находя опоры. Откуда-то набежали крохотные человечки; они приставили к краям разбитой скорлупы лестницы, влезли вовнутрь, втащив за собой столы, лавки и бочонки. Вскоре они уселись пьянствовать прямо внутри чудовищного тулова-скорлупы. Один из них, в рясе монаха, сбросил турецкий флаг и поднял другой, с изображением волынки, вроде той, что украшала вывеску таверны «Ab ovo». Другая, только побольше, волынка сменила кувшин на голове деревоногого. Она напоминала ощипанную гусиную тушку без головы. Ее трубы растопырились во все стороны, наподобие крыльев и ног гуся. Волынка отвратительно шевелилась, точно была живой, сама собой дудела из трубы, похожей на обрубок гусиной шеи, из остальных почему-то громко пускала ветры. Вокруг нее пустились в пляс безобразные мелкие бесы. «Сюда, мастер Йерун, сюда! – звали они. – Выпей с нами!»

По маслянистой поверхности черного озера точно по льду катились санки, кто-то бежал на коньках. То тут, то там поверхность прорывалась, и чернота, утробно чавкая, заглатывала людей.

Со всех сторон потянулись сухие ветви деревьев – безжизненные, лишенные коры и листьев, они все же были живыми, даже более живыми, чем обычные растения. Они змеились, растопыривали ветви и шарили, шарили повсюду, скребли крючковатыми пальцами сучьев, как будто искали кого-то и никак не могли найти. Йерун не сомневался, что чудовищным деревьям нужен он, художник Йерун ван Акен, ни с того ни с сего заглянувший в глубины ада. Он замер, бормоча молитвы, немея от ужаса и отвращения. Лапы-ветви едва не касались его, но всякий раз тянулись мимо. Одна коряга, самая гадкая, больше похожая на высохшую человеческую руку, зацепилась за рукав его рубахи, с силой потянула за собой, но лишь оторвала лоскут и, извиваясь, исчезла во мраке. Другая разевала широкое дупло с зубчатыми краями и лязгала ими перед самым лицом Йеруна, как будто старалась укусить его.

По правую руку художника из ниоткуда возникли колесная лира, арфа и лютня – каждый инструмент был высотой с одноэтажный дом. Голые люди, тощие, как скелеты, жуками ползали по ним, стараясь извлечь звуки музыки. Один человек, не удержавшись, повис на струнах арфы. Струны тут же оборвались под тяжестью тела, но в следующий миг срослись обратно сами собой, пронзив тело несчастного и зазвучав его агонией.

С полсотни душ столпились внизу, у подножия дьявольской арфы. Они вытолкнули вперед тощего коротышку. Тот, не удержавшись, упал ничком, и тогда Йерун разглядел, что на ягодицах человека нарисован нотный стан. «Ну что ж, приступим, дети мои!» – рявкнул чудовищный альраун, похожий на кусок сырого мяса без кожи. Он взмахнул короткими лапами, и люди затянули песню нестройно и зловеще – кажется, заупокойную.

Где-то вдали двигались многочисленные отряды каких-то темных фигурок – невозможно было разглядеть, человеческих или бесовских. Они трубили в рога, щетинились баграми, алебардами и копьями. Дальше них вздымались черные, охваченные багровым пламенем, стены домов. Удушливое облако гари расползалось все дальше и дальше – оно грозило закрыть все небо. Боже правый, да было ли здесь небо? Черный купол, глухой и непроницаемый, как крышка гроба над погребенным заживо…

– Йоэн! Брат!

Он открыл глаза и увидел над собой Гуссена и Яна. Оба взъерошенные. Оба испуганные. У Гуссена – здоровенный синяк под левым глазом, у Яна – под правым.

– О господи, где я? – пробормотал Йерун.

– Дома, где же тебе быть! – проговорил Ян. – Насилу скрутили.

– Воды!

– Сейчас. – Ян ушел и вскоре вернулся с полным котелком. – Пей.

Он протянул Йеруну кружку с водой, но тот сразу же потянулся к котелку и принялся хлебать через край. Жажда была неимоверной.

– Кто вас так разукрасил? – Он указал на синяки братьев.

– Хочешь, знай, что ты, не хочешь – пеняй на святого Антония! – сердито отвечал Гуссен.

Когда Ян отлучился за вторым котелком воды, Гуссен взял младшего брата за руку.

– Йоэн, дружище, ради всего святого – зачем ты пил эту отраву?

– Какую? – не понял Йерун.

– Ту, что была в пиве для Яна. Или мало мне одного одержимого брата в сутки?

– Пресвятая Дева! – Йерун был слишком слаб, чтобы рассмеяться.

– Так зачем?

– Веришь – не доглядел!

– Не доглядел? Это я не доглядел, – покачал головой Гуссен. – Знал бы отец, на кого оставил вас, двоих маленьких оболтусов!

– На третьего оболтуса постарше! – улыбнулся Йерун.

Оправившись от пережитого, все трое исповедались в соборе Святого Иоанна. Ян так и не узнал, чему обязан своим адским видением, и клятвенно пообещал покончить с пьянством – эту клятву он сдержал до конца своих дней. После «сошествия во ад» нрав Яна смягчился – он сделался добрее и проще.