Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 9)

Для всего гномьего народа это было не просто военным захватом чужой территории. Это было плевком на могилы их отцов, осквернением самой их истории, насмешкой над памятью павших. Их старейшины, голоса которых дрожали от сдерживаемой ярости, требовали от Совета Трех, от своих союзников, немедленной и решительной помощи для освобождения родовой твердыни. Они говорили о долге, о святой памяти, о той самой крови, что когда-то смешалась в единую реку у стен Белрата, скрепив их союз.

Но в сияющих, пропитанных ароматами залах Аль-Мариона, где воздух был напоен сладким запахом экзотических цветов, а не едкой пылью рудников, их слова, тяжёлые и простые, как глыбы, разбивались о гладкую, отполированную стену вежливого, холодного безразличия. Погрязшие в бесконечных придворных интригах и тонкостях налоговой системы советники Императрицы, люди, давно забывшие вкус настоящего боя и запах настоящей крови, лишь разводили изнеженными руками. Их вердикт, облеченный в изящные, витиеватые дипломатические формулы, был прост и убийствен: «Ныне не время для новых, затратных войн на отдаленных, негостеприимных границах. Империя должна крепить мир и процветание, а не растрачивать силы на племенные склоки в глухих горах».

Для Верховного короля Думрана Железной Руки, чей предок пал героем в тех самых залах, что теперь оскверняли своими грязными логовами гоблины, это стало не просто отказом. Это было горьким, ничем не смываемым предательством. Предательством самой сути союза, той самой клятвы, что висела на главной площади на стеле, отлитой из сплава отсеченных конечностей арахнидов. Не проронив более ни слова, не бросив взгляда на потухшие лица эльфов и людей, он повернулся, и громкий, одинокий стук его железных сапог по мрамору прозвучал, как похоронный звон по Золотому Веку. А на следующее, туманное утро всё гномье посольство, вместе с женами, детьми, ремесленниками и верными воинами, покинуло столицу, оставив после себя пустые, безжизненные кварталы. Думран увел свой народ не просто в родные горы. Он ушел, чтобы призвать все гномьи кланы под единую, железную власть и с новой, яростной, отчаянной силой обрушиться на древнюю твердыню, чтобы отбить её в гордом одиночестве, раз уж бывшие союзники забыли о долге чести и крови.

Исход гномов из Аль-Мариона не был похож ни на поспешное бегство, ни на гневный, необдуманный штурм. Он был подобен медленному, неумолимому, величавому движению тектонических плит – событию, неспешному и почти незаметному для глаза беспечного наблюдателя, но навсегда меняющему сам ландшафт мира, его географию и его душу.

Когда клан Железных Рук, самый влиятельный и уважаемый, во главе с самим Думраном, чьи прадеды сложили свои кости в кровавом аду при обороне Кхазад-Гатола, начал покидать сияющий белоснежный город, над ним воцарилась гнетущая, неестественная тишина. Воздух, обычно наполненный гомоном разноязычной жизни, застыл, стал густым и тяжким, и даже сами камни мостовых, казалось, пронизанные древней эльфийской магией, безмолвно скорбели о великом разрыве союза, старше многих нынешних царств и династий.

Они уходили в гробовом, исполненном суровой скорби и непоколебимого достоинства молчании. Не было слышно ни звона готового к бою оружия, ни гневных, обвиняющих речей, ни прощальных, полных тоски кличей. Лишь низкий, натужный, похожий на стон скрип осей тяжёлых, выточенных из цельного векового дуба повозок нарушал мертвенную тишину улиц. Эти повозки были гружены не простыми пожитками, а живой историей целого народа: коваными сундуками с родовыми рунами, священными наковальнями предков, инструментами великих мастеров, имена которых были легендой. Это был не простой переезд, а извлечение самих корней, что веками глубоко и прочно переплетались с самим фундаментом Империи, и теперь, вырванные, оставляли после себя зияющую, кровоточащую пустоту.

И самым горьким, самым зримым зрелищем для тех, кто остался, были те глубокие шрамы, что их тяжеленные колеса, созданные руками лучших гномьих инженеров для вечности, а не для бегства, оставляли на безупречных, отполированных мостовых Аль-Мариона. Эти самые мостовые, высеченные из вечного, серого гранита самими гномами в дни закладки города, с той самой ювелирной подгонкой камня, в которую не проходило и лезвие бритвы, теперь были испещрены глубокими, безобразными, как морщины на лице, бороздами. Каждая из них была немым, но оглушительным укором, следом не просто ушедшего народа, но кровавой раной на самом теле города, раной, которая, как с холодной ясностью понимал каждый смотревший, уже никогда не затянется, оставаясь вечным напоминанием о распаде.

Вслед за кланом Железных Рук, словно подчиняясь незримому, но властному зову крови и камня, потянулись из города и другие великие, гордые кланы. Это было великое, безмолвное переселение, похожее на медленное, неостановимое истекание жизни из могучего, но смертельно раненого тела, когда душа покидает его по капле.

Меднобороды, чьи предки когда-то проложили хитроумные акведуки и артезианские колодцы, питавшие фонтаны и висячие сады Аль-Мариона, не просто ушли. Они забрали с собой в тщательно упакованных кованых сундуках свитки с чертежами и секретными знаниями о водоводах, всю мудрость, накопленную за тысячелетия. Вскоре после их ухода некоторые фонтаны на самых богатых площадях забили слабее, словно захлебнувшись, а потом и вовсе умолкли, оставив свои чаши из белого мрамора сухими, пыльными и безжизненными, как пустые глазницы.

Огнебороды, в чьих легендарных, дымных кузнях под горой когда-то ковались знаменитые клинки, не просто погасили свои горны. Они опустошили их до основания, сняв и унеся с собой на своих спинах священные наковальни из особого сплава, помнившие удары молота самого Тормунда. Исчез тот вечный, убаюкивающий звон, бывший живым звуком города, а с ним ушла и та сила, что рождала в яростном пламени шедевры, способные бросать вызов самой судьбе и времени.

С каждым уходящим в горную даль кланом Империя теряла не просто умелых ремесленников или грозных воинов. Она теряла часть своей души, часть самой своей сущности и мощи. Вечные светильники, чьи самоцветы были выточены и зачарованы руками гномьих мастеров, гасли один за другим, оставляя некогда сияющие улицы и проспекты в глубоких, неестественных и пугающих тенях. Сложные механизмы на площадях – и астрономические часы, показывавшие движение планет, и самоходные повозки, – замирали навеки, превращаясь в бесполезные, неподвижные груды дорогого металла. Мосты, веками оберегаемые рунической защитой, высеченной на их опорах, теперь были беззащитны перед временем и стихией, и в их каменной кладке уже на следующую суровую зиму появились первые тонкие, но зловещие трещины. Величие Империи, казавшееся незыблемым, как скала, начинало тихо, но неумолимо рассыпаться в прах, и первыми это почувствовали камни.

Думран Железная Рука, единственный выживший потомок Тормунда, чья кровь пролилась у стен Белрата, собрал Великий Совет Кланов в каменных залах Нар-Уздум-Арака. Воздух здесь был густ и тяжёл от запаха дыма, жареного мяса и древнего камня, а могучие своды, помнившие клятвы первых королей, поглощали каждый звук, придавая ему вес вечности и неотвратимости.

Он стоял перед собравшимися старейшинами кланов, седыми и бородатыми, опираясь на легендарный двуручный топор «Громовержец», чье зазубренное лезвие всё ещё хранило тёмные следы и зазубрины от скольжения по хитину и костям арахнидской Королевы-Матери. Его доспехи, в которых он когда-то стоял в сияющих залах Аль-Мариона, не сияли теперь, как у изнеженных придворных, а были матовыми, покрытыми шрамами битв и серой пылью долгих дорог.

– Они называли нас братьями, – его голос, низкий и густой, как грохот начавшегося обвала в глубокой шахте, наполнял огромный зал без всякого крика, заставляя мелко вибрировать тяжёлые столы и медные кубки с тёмным, крепким пивом. – Когда чёрная кровь арахнидов рекой заливала равнины у Белрата, а наши с вашими прадеды гибли плечом к плечу, прикрывая друг друга! Они клялись нам в вечной верности и дружбе, когда сама земля разверзалась под ногами и подземные твари угрожали поглотить весь мир, от гор до моря!

Он сделал паузу, долгую и тягучую, и его взгляд, горящий холодным огнём из-под насупленных, словно два каменных карниза, бровей, медленным, испепеляющим смерчем обжег каждого в зале, от седобородых старейшин до молодых воинов, сжимавших рукояти топоров.

– Но теперь, когда осквернена наша колыбель, наша святыня, когда в залах, наших древних усыпальниц, где в каменных гробах покоится прах самого Тормунда, пляшут у вонючих костров жалкие гоблины… они отворачиваются от нас! Их советники, разжиревшие в своих позолоченных клетках, надушенные и слабые, говорят, что «не время для войн»!

В зале пронесся гневный, нарастающий рокот, подобный началу далекого камнепада в глубине горы, сначала тихому, а потом обретающему сокрушительную силу.

– Что ж! – прогремел Думран, и его слова, отчеканенные в тишине, прозвучали как последний, бесповоротный приговор. – Пусть их прогнившая на спеси и лжи империя рухнет под тяжестью собственного высокомерия! Мы возвращаемся к корням! К нашим корням, к камню и стали! Кхазад-Гатол будет отбит!