Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 10)

Он с могучей силой поднял «Громовержец» над своей седой головой, и зазубренная сталь зловеще сверкнула в неровном свете смоляных факелов, бросая на стены прыгающие тени.

– Даже если нам придется выгрызать его из недр горы когтями и зубами! Своими силами! Как и подобает истинным сынам камня!

Его последние слова, сорвавшиеся с губ хриплым рыком, потонули в оглушительном, единодушном гуле, который сотряс древние своды. «Громовержец», с силой опущенный острием в каменный пол, высек ослепительный сноп искр, и этот резкий, сухой звук стал финальной точкой, подведенной под целой ушедшей эпохой. Великий Совет Кланов был един: долгая, кровавая война за возвращение древней твердыни начиналась.

Но то, что начиналось как яростный освободительный поход, быстро превратилось в затяжную, изматывающую войну на истощение, в бесконечную битву за каждый дюйм тесных каменных тоннелей на подступах к цитадели. Гоблины, окопавшиеся в Кхазад-Гатоле, оказались куда более опасными и коварными противниками, чем предполагали даже самые осторожные и бывалые гномьи стратеги.

Их предводитель, Гриззлик Криводушный, хромой, с одним выцветшим, мутным глазом, старый, покрытый струпьями гоблин, чье тело было испещрено шрамами, оказался неожиданным тактическим гением подземной войны. Он понял простую истину: против ярости и железной дисциплины гномов лобовая атака – верная смерть для его орд. Вместо этого он превратил великие залы и бесконечные, похожие на лабиринт минотавра галереи в смертельный, постоянно меняющийся ад.

Он не строил, а извращал, осквернял саму суть творения. Механические ловушки, некогда с любовью созданные гномами для защиты своих родовых сокровищ, были перестроены его жалкими механиками, теперь они выпускали не усыпляющий газ, а едкую, разъедающую плоть и металл кислоту, и срабатывали не у входа, а в самой сердцевине гномьего строя, сея хаос и мучительную смерть. Вентиляционные шахты, что несли когда-то свежий, чистый воздух в нижние уровни, теперь распыляли ядовитые облака удушающей споровой плесени, от которой гномы захлебывались, синея, выкашливая куски лёгких. Ядовитые шипы, выструганные из костей павших подземных зверей, поджидали во тьме, а тонко, с дьявольским терпением подпиленные опоры арочных мостов обрушивались под тяжестью закованных в сталь воинов, увлекая их в чёрные, кишащие чудовищами пропасти, откуда доносился лишь хруст костей.

Гоблины использовали саму архитектуру подземного царства против её создателей. То, что было вечным памятником гномьему гению: прочные, арочные своды, скрытые, точные механизмы, многоуровневая, продуманная структура, – Гриззлик превратил в орудие медленного, методичного уничтожения, издеваясь над самим наследием гномов, заставляя их гибнуть в залах, которые их предки строили для вечной жизни и славы.

И если Гриззлик был мозгом этой подземной чумы, то его мускулами, его непробиваемым щитом стали тролли. Эти громадные, туповатые, пахнущие болотной гнилью существа с бугристой кожей цвета мокрого гранита, стали их живыми, неумолимыми таранами. Гномьи боевые топоры, способные рассечь стальную кирасу пополам, с глухим, безнадежным лязгом отскакивали от их каменной шкуры, оставляя лишь неглубокие, бессмысленные выбоины. И главным ужасом была их слепая, неукротимая ярость и пугающая, почти магическая способность к регенерации. Казалось, что глубокая рана на плече, из которой сочилась густая чёрная кровь, могла затянуться грубой, рубцовой тканью за время, необходимое гному, чтобы перезарядить свой тяжёлый арбалет. Видя, как искалеченный, казалось бы, на смерть тролль с рёвом, потрясающим стены, поднимается и продолжает крушить их безупречный строй, даже самые закаленные в боях гномы, слыхавшие про арахнидский ужас, невольно отступали, чувствуя на своих щеках ледяное дыхание самого отчаяния.

Там, где не могли пройти своими грузными телами тролли, хозяйничали, словно ядовитые насекомые, кобольды. Эти мелкие, юркие, покрытые чешуей рептилоидные твари, стали настоящей нервной системой обороны. Они не сражались в честном бою, они трусливо и подло жалили из-за угла. Используя свои острые, как бритвы, когтистые лапы, они рыли бесчисленные узкие, вонючие тоннели, настоящие катакомбы внутри катакомб, паутину смерти. Они возникали из-под самого каменного пола, из сорванных вентиляционных решеток, из-за каменных глыб, чтобы вонзить отравленный дротик в незащищенную шею часового или перерезать веревку с драгоценными припасами, и тут же, с противным шипением, исчезали во тьме, словно их и не было. Стоило гномьему отряду углубиться в какой-нибудь казавшийся проходом тупик, как сзади, словно из ниоткуда, вырастала наспех сложенная баррикада из щебня, наглухо отрезая путь к отступлению, а сверху на их шлемы и щиты обрушивался град острых камней. Гномы сражались уже не просто с врагом, они сражались с самой горой, которая, казалось, ожила, обрела злую волю и с ядовитым шипением обратилась против своих же создателей.

Гномы несли тяжёлые, невосполнимые потери, которые ложились на их род тяжким, кровавым грузом. Их поход, начатый с яростным, полным надежды кличем, теперь превратился в медленное, методичное, унизительное увязание в трясине собственной крепости. За каждый отбитый, заваленный трупами зал, за каждый пройденный, залитый кровью коридор они платили чудовищную, несоизмеримую цену – десятками и сотнями жизней своих лучших воинов и опытнейших рудокопов.

Самым горьким, самым личным предательством стало то, что древние рунические защитные механизмы, бережно и с любовью созданные их предками для охраны вечного покоя Кхазад-Гатола, были извращены гоблинами и обращены против своих создателей. Сама крепость, призванная быть их несокрушимым щитом, стала для них ловушкой, их коллективной гробницей. И некогда великие, сияющие залы, где своды терялись в подземной высоте, а стены сияли вставками чистого золота и призрачным, холодным блеском мифрила, представляли собой теперь жуткое зрелище глумливой скверны. На месте алтарей предков, где когда-то возжигали священный огонь, теперь возвышались уродливые, наскоро слепленные из глины и костей идолы гоблинских божеств, а воздух, некогда напоенный запахом каменной пыли и ладана, был тяжёл и густ от смрада гнили, едкого дыма и сладковатого запаха разложения.

По мере того, как война затягивалась, превращаясь в кровавый, безысходный тупик, в некогда монолитных, как скала, рядах гномов начали зреть тонкие, но опасные трещины. Сначала это был глухой, приглушенный ропот, затем – открытые, горячие споры у походных костров в осадном лагере. Младшие, менее знатные кланы, чьи корни не уходили в самую седую древность Кхазад-Гатола, а чьи нынешние, обжитые жилища находились в других, нетронутых горных массивах, начали задавать вопросы, на которые у Думрана и старейшин не было больше удобных, успокаивающих ответов.

Их терпение, лопнувшее, как перетянутая струна, выплеснулось наружу на очередном Военном Совете Кланов, в душной, пропахшей потом, кровью и дымом походной палатке. Торбин Меднобородый, гномы которого несли самые тяжёлые, невосполнимые потери в последних кровавых вылазках, внезапно встал, с грохотом отшвырнув свою дубовую кружку с недопитым пивом. Его лицо, обычно спокойное и мудрое, теперь было искажено гримасой, в которой смешались ярость и неизбывная, выстраданная скорбь.

– Довольно! – его голос, сорванный и хриплый, как пила по камню, прорезал гул голосов. – Мы продолжаем бросать лучших из наших воинов, самый цвет наших кланов, в эту проклятую, ненасытную мясорубку! И ради чего? Мы теряем их в этой бесплодной осаде, в этих бесконечных, тёмных коридорах, пока наши нынешние чертоги, наши настоящие дома, приходят в упадок! Их стены остаются без защиты, а рудники, что кормят наши семьи, – без присмотра!

Он сделал резкий шаг к Думрану, и его сжатый в бессильной злобе кулак мелко дрожал.

– Мы хороним наших сыновей и дочерей в пыли чужих, пусть и древних, залов! Мы проливаем нашу кровь за холодные камни, в то время как наши собственные очаги могут быть потушены в любую минуту! Эта война ведет нас не к славе предков, а к полному забвению для наших ещё живых детей!

Думран Железная Рука медленно, с трудом, будто на его плечах лежала тяжесть всей горы, поднялся со своей скамьи, и каждый в палатке мог видеть, как эта бесконечная война выжгла в нем целые пласты жизни, оставив после себя лишь пепел и сталь. В его некогда огненно-рыжей, густой, как заросли папоротника, бороде, словно иней на медном руднике, прибавилось за месяцы осады немало седых, белых как снег прядей. Глубокие трещины-морщины у глаз стали резче, а взгляд, прежде твердый и ясный, как отполированный адамант, теперь таил в себе бездонную, животную усталость. Но когда он заговорил, его голос, полный безысходного отчаяния и горечи, всё же нес в себе ту самую несокрушимую, гранитную волю, что заставила когда-то всех гномов разом повернуться спиной к Аль-Мариону и уйти в горы.

– Торбин говорит о наших нынешних чертогах, о рудниках, – начал он, и слова его падали в гнетущую тишину тяжело и глухо, как камни в глубокий колодец. – И он прав. Мы теряем наших сыновей, лучших из лучших. Мы хороним наших дочерей, свет очагов наших. Я вижу их бледные, безмолвные лица в каждом сне, в каждой минуте забытья.