Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 11)

Он сделал паузу, давая невыносимой тяжести своих слов осесть и вдавиться в сознание каждого собравшегося.

– Но вы слушайте меня теперь, и внемлите каждому слову. Кхазад-Гатол – это не просто крепость из камня, сложенная руками. Это не просто «чужие залы», о которых так легко говорить, сидя у безопасного очага.

Он ударил себя в грудь с такой силой, что звонко, по-боевому стукнула латная перчатка о стальную кирасу.

– Это сердце нашего народа! Та самая полость в груди, откуда бьется наша воля и наша гордость! Это колыбель всей нашей расы, место, где впервые зажглись наши горны и где впервые, в глубокой древности, прозвучал священный кхуздул! Это символ, и символ этот – наше единство, наша память, наше право называться народом!

Его голос возвысился, налился медью и сталью, затмив на мгновение даже непрерывный гул подземного водопада за брезентовыми стенами палатки.

– Пока его залы оскверняют эти твари, пока у их вонючих костров пляшут на могилах наших предков… мы не народ! Мы – жалкие беженцы на своей же земле! Лишённые корней, лишённые прошлого, лишённые самой своей сути! Мы можем построить сто новых, сияющих крепостей, но они будут всего лишь временными пристанищами для сирот, для тех, кто забыл песни своих отцов и имена своих прадедов!

Но даже его железная, казавшаяся несгибаемой воля, выкованная в огненном наследии Тормунда и закаленная горьким дымом поражений и потерь, не могла более скрепить треснувший по всем швам монолит. Слова Думрана, полные отчаяния и ярости, повисли в спертом воздухе палатки, но не смогли больше заставить дрогнуть и сжаться сердца тех, кто уже оплакал слишком многих и увидел в этой войне лишь бессмысленную гибель.

Клан Камнерезов, чье тонкое мастерство было жизненно необходимо для прокладки новых туннелей и подкопов, первым отказался, как ломается перегруженная балка. Их вожди, упорно не встречаясь взглядом с пылающим взором Думрана, заявили, что не пошлют больше своих сыновей «на убой в каменные мешки, из которых нет возврата». Их долг, сказали они, сухо и бескомпромиссно, – сохранить знания для будущего, а не похоронить их вместе с последними носителями в пыльных, чужих залах.

И гномы вынуждены были ни с чем вернуться в Нар-Уздум-Арак. Но раскол на этом не закончился, а наоборот, только набирал силу.

Сначала из цитадели ушли Камнерезы и Огнебороды. Их уход был зримым, ощутимым: два могучих корня, веками питавшие дерево гномьего народа, выдернули себя из общей почвы и потянулись прочь, в сторону своих нетронутых горных массивов, уводя с собой не только гномов, но и саму надежду.

Вслед за ними, в гробовом, многословном молчании, поднимались со своих мест и другие кланы. Суровые воины, чьи предки веками охраняли богатейшие рудники мифрила и адаманта – ту самую жизненную артерию гномьего могущества и богатства, – объявляли, что их долг перед ныне живущими поколениями неизмеримо важнее долга перед остывшим прахом предков. Их уход был подобен внезапному обвалу, наглухо заваливающему главную галерею самой перспективной шахты.

Раскол, подобно живой, ползучей, неумолимой трещине в гранитной плите, прошел через всё гномье общество, от верхов до самых низов. Он разделял некогда крепкие семьи, ставил брата против брата, отца против сына, угрожая разорвать нацию навсегда – на тех, кто видел единственное спасение в святой памяти, и тех, кто видел в ней верную гибель.

А в это самое время, в зловонных, задымленных, пропахших гнилью глубинах Кхазад-Гатола, уродливый, сидящий на своем троне, сколоченном из обломков гномьих статуй, Гриззлик Криводушный уже строил новые, дерзкие планы. Не планы обороны, а чертежи великой, беспощадной экспансии. Глядя на примитивные карты, начертанные сажей и кровью на стенах тронного зала, он видел уже не одну-единственную крепость, а цепь подгорных царств, соединенных тоннелями, по которым будут маршировать его бесчисленные орды. Он мечтал превратить всё подгорье, от исполинского Драконьего Хребта до самых отдаленных, диких хребтов, в свою единую, зловонную империю, и ослабленные междоусобицей гномы были для него лишь первой, самой лакомой и лёгкой добычей на этом долгом и кровавом пути.

С уходом гномов из Аль-Мариона в городе воцарился странный, неестественный, звенящий покой. Исчез привычный, гулкий перезвон молотов, умолк скрежет пил по камню, и даже сам воздух, казалось, стал легче и пустыннее, лишившись привычной, плотной тяжести угольного дыма и едкого, но родного запаха раскаленного металла. Эта тишина, похожая на затишье перед бурей, длилась ровно до тех пор, пока люди, сначала с опаской и недоверием, а затем с растущей, неудержимой уверенностью, не осознали простую и очевидную истину: более никто не оспаривает их единоличную власть над столицей.

То, что началось как робкое, почти благоговейное освоение опустевших гномьих кварталов – этих величественных, но безжизненных каменных лабиринтов, – вскоре превратилось в неудержимый, бурлящий поток человеческой экспансии. Их природная, кипучая энергия, подобная вешней воде, что сносит все плотины на своем пути, их поразительная плодовитость и ненасытная, врожденная жажда роста и преобразования начали стремительно менять самую плоть и душу великого города.

Где гномы, с их вековым терпением, возводили одно монументальное, рассчитанное на тысячелетия здание, люди ставили три, иной раз и больше, за один лишь короткий год. Мостовые, высеченные из цельного гранита для вечности, теперь трескались и проседали под нескончаемым грузом бесчисленных, громоздких повозок. Вместо размеренного, делового гула гномьих мастерских и тихих бесед эльфов, улицы заполнил оглушительный, непрерывный гомон толпы, пронзительные крики торговцев, громкий, раскатистый смех и жаркие, яростные споры на рыночных площадях. Воздух снова стал густым и плотным, но теперь не от запаха озона и каменной пыли, а от ароматов жареной на углях пищи, человеческого пота, кожевенных выделок и дыма тысяч новых, наспех сложенных очагов. Величие Аль-Мариона, бывшее некогда утонченным сплавом трех великих культур, начало неуклонно уступать место чисто человеческому размаху – стремительному, шумному, прагматичному и безудержному в своей экспансии.

Аль-Марион, некогда бывший утонченным, как эльфийская поэма, произведением искусства, где каждая линия здания, каждый изгиб улицы был продуман для гармонии и вечности, стал медленно, но неотвратимо, как болезнь, превращаться в нечто иное, чуждое своей первоначальной сути. Он становился шумным, задымленным, не знающим ни минуты покоя человеческим мегаполисом, чье сердцебиение было учащенным, лихорадочным и тревожным.

Воздух, некогда чистый и напоенный тонким ароматом эльфийских садов и озерной свежести, теперь был густ, тяжёл и едок. Его наполняла удушливая смесь угольного дыма из тысяч новых, примитивных кузниц и ремесленных мастерских. Люди, с их неистовым, похожим на одержимость рвением, но без многовекового гномьего мастерства и глубочайшего понимания самой сути материалов, пытались воссоздать утраченные технологии. Их горны пылали жарче и выше, но сталь получалась хрупкой, с пузырями и шлаковыми включениями. Их механизмы были громоздкими и оглушительно шумными, они ломались через месяц после постройки, но их тут же, не задумываясь, чинили или возводили новые, ещё более массивные и неуклюжие. Это была не элегантная магия сплава искусства и знания, а яростная, почти отчаянная борьба за сиюминутную функциональность, в которой тонкость и изящество приносились в жертву скорости, а долговечность – немедленной, быстрой выгоде.

Леса, веками окружавшие Аль-Марион нетронутым, живым кольцом изумрудной зелени, начали медленно, но, верно, содрогаясь, отступать под неумолимым, всесокрушающим натиском человеческой жажды. Жажды не просто дерева для построек или места для жизни, но земли, которую можно было бы покорить, подчинить плугу и безжалостно измерить на участки и межи.

Древние деревья, чьи кольца хранили живую память о первых, лёгких шагах эльфов в этих землях, о тихих, волшебных песнях, что пелись при их священной посадке, с глухим, похожим на предсмертный стон грохотом падали под безостановочными, методичными ударами десятков топоров. Их вековые, могучие стволы, некогда бывшие колоннами живых, дышащих соборов, теперь лежали, обрубленные и безжизненные, уступая место ровным, бездушным, геометричным рядам ферм и тучным, лишённым тени и тайны пастбищам. Ландшафт, бывший произведением высокого искусства, стремительно превращался в утилитарный, примитивный чертеж, понятный лишь счетоводам и землемерам.

Реки, некогда струившиеся кристально чистой, хрустальной водой, в которой, как в зеркале, отражались парящие белоснежные башни, были перегорожены массивными, грубыми плотинами. Эти гигантские сооружения, хоть и возведенные по чертежам, забытыми ушедшими гномами, были начисто лишены той тихой эльфийской магии, что веками поддерживала хрупкое равновесие вод, обеспечивая их вечное течение и девственную чистоту. Теперь эти реки, скованные в каменные тиски, текли лениво, тяжело и грязно. Их воды, некогда прозрачные до самого дна, несли мутную взвесь ила и отравленные, вонючие стоки с тысяч новых человеческих поселений, мастерских и кожевенных заводов. Рыба, что веками водилась в их прохладных глубинах: серебристые, быстрые форели и могучие, царственные лососи, – теперь плавала на поверхности, показывая мертвенные, побелевшие брюха кверху, и сладковато-тошный запах гниения смешивался с едким запахом дыма, становясь новым, горьким и неприглядным ароматом империи, забывшей о гармонии.