Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 13)

Великий город, ещё вчера полный оглушительного шума, суеты и кипящей жизни, казалось, выдохнул в последний раз, замер и окаменел. Исчезла та самая незримая, но ощутимая энергия, что заставляла каждый камень казаться живым и тёплым, а воздух кристальным и целебным. Осталась лишь грубая, бездушная оболочка.

Эльфы тем временем, не оглядываясь, безмолвно растворились в западных, непроницаемых для чужих взглядов глубинах Вечного Леса, словно капли дождя в водах великого озера. У самой его опушки, где когда-то проходила старая Дорога Дружбы, они воздвигли магические границы – не стену из грубого камня, а незримый, но абсолютно несокрушимый барьер, сплетенный из чистой воли и древней, как само мироздание, силы. Сквозь эту живую преграду могла свободно пролететь птица или пробежать доверчивый зверь, но ни один человек, ведомый жаждой завоевания или даже простым, безобидным любопытством, не мог отыскать тропы, ведущей внутрь. Они не просто ушли. Они разорвали все связи, видимые и незримые, с теми, кого отныне видели лишь как «детей-варваров», неразумных и опасных, оставив их наедине с холодным, бездушным камнем их собственных творений и с неумолимо наступающими последствиями их собственной слепой, ненасытной жадности.

И настала тогда в Аль-Марионе эпоха забвения. Подобно могучему, тысячелетнему дубу, столетиями горделиво возвышавшемуся над всей долиной, но изнутри, в самом сердце, подточенному невидимой, коварной гнилью, величайший из городов империи начал медленно, с тяжким стоном, крениться к своему неминуемому закату.

Это было медленное, почти церемонное, исполненное горькой иронии падение, в каждом жесте которого читалось отчаяние былого, непоколебимого величия. Без грубых, но до виртуозности искусных гномьих рук, что ведали все сокровенные тайны камня и металла, мосты начали проседать в своих опорах, а резные, ажурные фасады покрываться паутиной тонких, а потом и глубоких трещин, которые уже некому и нечем было залатать. Без тихого эльфийского дыхания, что веками вплетало живую магию в самую плоть и душу мира, камень стал просто камнем, холодным, немым, безжизненным и постепенно, день за днем, превращающимся в пыль под ветром и дождем.

Аль-Марион, лишённый своих живых корней и своей бессмертной души, начал медленно, но, верно, умирать. Его жизненная сила, та самая, что заставляла фонтаны бить хрустальными струями, а вечные светильники сиять ровным, тёплым светом, иссякала, уходя сквозь пальцы растерянных горожан, как уходит вода в песке высохшей реки, оставляя после себя лишь потрескавшуюся, бесплодную, мёртвую глину.

Мосты, что прежде, озаренные рунической силой, казалось, парили над водами легче утренней паутины, теперь стонали под тяжестью накопленных лет и всеобщего небрежения. Их белоснежный камень, некогда казавшийся высеченным из самого лунного света, теперь покрывался уродливыми шрамами и тёмными подтеками. По нему, словно морщины на лице умирающего короля, ползли всё шире трещины, и каждый проезд по ним, от повозки до одинокого всадника, отзывался в тишине глухим, утробным стоном, предвещавшим неминуемый, громоподобный обвал.

Люди, оставшиеся единственными и растерянными правителями рушащегося на их глазах наследия, метались в тщетных, суетливых попытках залатать зияющие, кровоточащие раны империи. Их алхимики, сменившие благоговейную тишину эльфийских библиотек на дымные, пропахшие серой и едкими кислотами лаборатории, день и ночь варили мутные зелья и абразивные смеси для очистки вод. Но реки, лишённые магического равновесия и живительной силы, продолжали нести свои мутные, отдающие ржавчиной и щелочью потоки, в мутной глубине которых лишь изредка, бледным призраком, мелькала дохлая, всплывшая брюхом вверх рыба.

Инженеры, не ведавшие педантичной, математической точности гномов и не имевшие их интуитивного, почти мистического понимания механики, строили новые, громоздкие механизмы взамен замерших. Эти творения были неуклюжими, уродливыми, пышущими едким угольным дымом и ломающимися от первого же серьезного усилия, как игрушки из глины. Их оглушительный, монотонный рёв заглушал последний жалкий гомон города, но они не могли даже отдаленно заменить тихого, вечного, уверенного гула прежних, живых творений.

Маги-самоучки, чье искусство было бледной, искаженной пародией, жалкой тенью былой мощи эльфов, бормотали невнятные заклинания перед потрескавшимися стенами, пытаясь воссоздать утраченные защитные чары. Но их кустарные ритуалы не оживляли камень, а лишь оставляли на нем сажистые, уродливые подпалины, их слабая, необузданная сила не вплеталась в ткань реальности, а лишь царапала её поверхность, причиняя боль и ускоряя распад.

Все их отчаянные, лихорадочные усилия были подобны тщетным попыткам заткнуть пальцем, а то и ладонью, пробоину в старой, ветхой дамбе, из которой уже хлещут десятки мощных, неукротимых потоков. На каждую одну залатанную, кое-как зацементированную трещину приходились две новые, и тяжёлая, мерная поступь неумолимого упадка была слышна всё громче и отчетливее, начисто заглушая их суетливую, бессильную деятельность.

Водопроводы, лишённые нежной, но могущественной эльфийской магии, что веками, как кровь по венам, поддерживала в водах кристальную чистоту и свежесть горного ручья, теперь приносили в дома жидкость мутную, отдающую бурым оттенком, с отчетливым, противным привкусом ржавого железа и глубокого, болотного тления. Люди пили её, морщась и сплевывая, и варили на ней свою скудную пищу, чувствуя, как сама сущность гнили и распада проникает в их еду.

Новые постройки, возводимые на скорую руку, впопыхах, из неотесанного, крошащегося камня и сырого, тёмного, уже тронутого плесенью дерева, висли уродливыми, безобразными наростами на изящных, математически выверенных фасадах славного прошлого. Они не просто портили вид, они были безвкусными, кричащими памятниками стремительному, позорному падению, злой насмешкой над самой памятью о былой гармонии. Своими грубыми, угловатыми, нелепыми формами они оскверняли ту самую красоту, что когда-то, в дни юности и силы империи, заставляла сердца петь от восторга при одном лишь взгляде. Теперь же этот взгляд вызывал у оставшихся горожан лишь тяжёлый, безнадежный вздох и щемящую боль о безвозвратно утраченном.

Империя Эль-Мар, чьи обширные владения ещё вчера простирались от заснеженных пиков Драконьего Хребта до лазурных, бескрайних просторов Южных морей, начала трещать по всем швам, как пересушенная глина. Она уподобилась великолепному, но брошенному кораблю, оставшемуся в штормовом море без руля и ветрил, чей некогда могучий, дубовый корпус уже не выдерживал напора свинцовых волн и с грохотом начинал расходиться по старым, трухлявым скрепам.

Великие торговые пути, что столетиями, словно золотые артерии, связывали весь континент в единое экономическое и культурное целое, были безжалостно перерезаны. Их опутали разбойничьи шайки. Золото, знания и сама надежда – всё, что делало Империю живым, дышащим организмом, – перестали течь по жилам Веларии, оставляя после себя лишь бездорожье, нищету и всеобщее, как ржавчина, недоверие.

Дворец Трех Корон, некогда бьющееся сердце всей империи, где за одним столом решались судьбы континента, стоял теперь пустынный, заброшенный и безмолвный, как гробница. Его высокие своды, помнившие мудрые, размеренные речи Квендилора, громовые, яростные споры Думрана и пророчества первых императоров, теперь оглашали лишь завывания холодного северного ветра, гулявшего по опустевшим, пыльным галереям и засорявшего уголки сухими листьями и вековой пылью.

Императрица Алиана, чье имя когда-то с трепетом и надеждой произносилось от одного океана до другого, проводила долгие, бесконечные дни в горьком, невыразимом одиночестве, которое въедалось в кости. Она сидела на холодной, как лед, мраморной ступени у самого подножия своего великого трона, взирая пустым, усталым взором на пустующий, огромный тронный зал. Здесь, в косых, пыльных лучах умирающего солнца, что пробивались через разбитые, некогда сиявшие витражи, тени былого могущества – эхо давних речей, призраки шумных пиров танцевали свой немой, ироничный и бесконечно насмешливый танец забвения. Её советники, придворные и льстецы, те самые, что когда-то осыпали её лестью и клялись в вечной преданности, – все разбежались, как крысы, почуявшие близкую и неминуемую смерть тонущего корабля.

А в центре главной площади, перед молчаливым, осиротевшим дворцом, стоял, как укор, Великий Кодекс. Тот самый монолит из конечностей поверженных арахнидов, что когда-то гарантировал равные права всем расам и был зримым, нерушимым символом великого союза. Теперь он был всего лишь бесполезной, забытой всеми глыбой потускневшего, почти чёрного металла, от самого плеча и до основания рассеченной глубокой, зияющей, как рана, трещиной, более красноречивой и страшной, чем любые, даже самые горькие слова.

На восточных окраинах, что раньше надежно прикрывались несокрушимой мощью имперских легионов, теперь всё чаще стали видеть дозоры орков. Они, почуяв слабость и запах гниющей плоти, выползали из своих степей, как стаи голодных стервятников, и нападали на приграничные, оставшиеся без какой-либо защиты деревни, уводя с собой немудреный скот и беззащитных людей.