Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 8)

И здесь, в этой цитадели власти, под сиянием вечных звёзд, голос каждого правителя имел свой уникальный вес, свою неповторимую, жизненно важную ценность. Ни один указ, сколь бы мал он ни был, ни один закон, сколь бы суров он ни казался, не считался принятым и истинным, покуда он не находил живого отзвука и глубокого понимания в трех сердцах, что бились здесь в унисон с единым ритмом великой, молодой Империи.

Основой же, краеугольным камнем, на котором зиждилось всё это рукотворное великолепие и социальная гармония, был не золоченый трон и не переменчивая воля правителя, а Великий Кодекс. Его текст был не написан чернилами на тленном пергаменте, а навеки высечен твердой рукой гномьего мастера-резчика на поверхности гигантской, отполированной до зеркального блеска стелы из тёмного, почти чёрного сплава, что стояла на главной площади перед Дворцом Трех Корон, на виду у всех. Металл для неё был выплавлен не в обычном горне из простой руды. Его выплавили, переплавив в единый монолит тысячи и тысячи острых, как бритва, когтей-клинков поверженных арахнидов, отсеченных на том самом, пропитанном кровью поле боя у Белрата. Сама стела была вечной, зримой, осязаемой памятью о той немыслимой цене, что заплатили три народа за право иметь эти законы, за своё право на жизнь и единство.

Кодекс был краток, суров и ясен, как удар стали. Его первая и главная, неоспоримая статья гласила: перед законом равны все. Будь то высший советник в шелковых робах, чье одно слово решает судьбы целых провинций, или простой, пропахший потом землепашец, пашущий свою ниву. Будь он эльф, чья жизнь исчисляется веками, гном, чей род старше многих гор, или человек, чей век краток, как вспышка молнии в летнюю ночь. Это равенство было не благим пожеланием, а железной, не терпящей исключений реальностью, что пронизывала все поры имперской жизни, от самых низов до сияющих верхов.

Правосудие вершили Лорды-Арбитры, мудрейшие из мудрых, избираемые на общем сходе из самых достойных представителей всех трех народов. Их суд, суровый и неподкупный, происходил у самого подножия той самой чёрной стелы, под открытым, всевидящим небом, дабы каждый горожанин, от знатного вельможи до простого водоноса, мог видеть и слышать всё, что там говорится. И перед их непредвзятым, испытующим взором и весами Фемиды, отлитыми из того же тёмного сплава, все подсудимые, будь то принц или пахарь, были поистине равны. Ни знатность древнего рода, уходящего корнями в эпоху героев, ни древность эльфийской крови, помнившей первые рассветы, ни груды золота, скопившиеся в подвалах купцов, ни добытая в боях воинская слава не могли склонить хрупкую чашу весов ни на йоту, ни на пылинку. Закон был единственным и непререкаемым мерилом, и он был высечен навеки из того самого металла, скованного из переплавленного оружия их общего, поверженного врага, чтобы никто и никогда, даже через тысячу лет, не забыл, что рожден он был не из сухого стремления к власти, а из общей, пролитой крови и общего, выстраданного страдания.

И потому в те благословенные времена, в зените великого единения, по всей Веларии, от заснеженных пиков Драконьего Хребта до лазурных, тёплых морей юга, царил мир. Не просто отсутствие войны, а глубокий, укорененный мир, какой бывает лишь в самых светлых и смелых снах поэтов и провидцев. Он был почти осязаем, ощутим в самом воздухе, напоенном густым запахом цветущих вишневых садов, дымком от гончарных печей и душистым ароматом свежеиспеченного, румяного хлеба.

Под сенью парящих белоснежных арок Аль-Мариона, где изящная эльфийская вязь причудливо сплеталась с угловатыми, основательными гномьими рунами, не было одного-единственного господствующего звука. Там слышался и мерный, деловой, уверенный звон гномьих молотов из открытых настежь мастерских, и стройное, задумчивое, подобное журчанию ручья пение эльфов, читавших древние стихи у мраморных фонтанов, и громкий, раскатистый, полный жизни смех людей, что вели оживленные, азартные торги на шумных рынках. Эти звуки, столь разные по своей природе, не заглушали и не перебивали друг друга, а сливались в странную, но удивительно прекрасную и гармоничную симфонию совместной, общей жизни.

Торговые караваны, в которые теперь впрягали сильных, прирученных и покорных гиппогрифов, охранялись совместными, сводными отрядами стражей порядка. В таком дозоре можно было видеть высокого, статного эльфа с зорким, как у орла, взглядом, приземистого, широкоплечего гнома в сияющей начищенной броне, и рослого, крепкого человека с длинным, упругим копьем на плече. И под их недремлющим, бдительным приглядом купеческие повозки, груженные до отказа диковинными товарами со всех уголков империи, без страха и риска ходили по великим дорогам до самых дальних, некогда диких и необжитых форпостов, где теперь тоже поднимались к небу крепкие стены новых, растущих городов.

Знания, более не скрываемые, как величайшая тайна, в тайных эльфийских чертогах или пыльных родовых гномьих свитках, текли по всей империи одной полноводной, щедрой рекой. Ученые мужи трех народов, забыв о былых спорах, сообща, склонившись над одним свитком или фолиантом, трудились над единым текстом, а их юные ученики сидели за одними деревянными партами, впитывая мудрость, не деля её на «нашу» и «вашу». И как могучие реки, сливаясь в устье, образуют единый, мощный поток, так и сердца простых обитателей Веларии постепенно, неуклонно соединялись. Уже не были диковинкой или редкостью браки между стройной эльфийкой с глазами цвета весеннего неба и яростным, пылким человеком, или между молчаливым, основательным гномом и румяной, полной жизни дочерью человеческого рода. Дети, рожденные в таких союзах, вобравшие в себя кровь и дарования разных народов, не встречали в переулках презрения или насмешек, а считались благословением небес и живым, ходячим воплощением того нового, справедливого мира, что они все вместе, сообща, построили на пепелище старого.

Казалось, сама эпоха, само время дышало миром и тихим созиданием. Каждый новый день, встающий из-за гор, был похож на предыдущий: ясный, безмятежный, полный размеренного труда и спокойной, уверенной радости, – а будущее, уходящее ровной дорогой за горизонт, сулило лишь новые, ещё более яркие и безоблачные рассветы. Камни городов, пропитанные столетиями эльфийской магии, казалось, светились изнутри от накопленного за долгие столетия тихого счастья, а страницы летописей, которые вели мудрые писцы, обещали бесконечную, вечную песнь о процветании и согласии.

И так, под сенью взметнувшихся к небу белоснежных башен Аль-Мариона, чей камень был добыт в недрах гномами, оживлен тихой эльфийской магией и возведен неутомимыми человеческими руками, эти три народа создали не просто ещё одно государство в бесконечной череде многих. Они явили изумленному миру нечто доселе невиданное.

Долгие, безмятежные века, медленно сменившие ту великую, переломную битву у Белрата, существа разной крови и судьбы: люди, чья жизнь мелькала, как одна быстрая, яркая вспышка, эльфы, для кого эти самые века были лишь одной главой в долгой, неторопливой книге, и гномы, привыкшие мерять время толщиной каменных пластов и сменой поколений в роду, —мирно и спокойно уживались под сенью и могуществом единой Империи. Они стали друг для друга не просто вынужденными союзниками, а добрыми соседями, верными друзьями, а подчас и настоящей семьей. Законы Великого Кодекса казались нерушимыми, как мироздание, а Дворец Трех Корон – вечным, незыблемым символом несокрушимого согласия.

Но оказалось, ничто не вечно под луной, даже мир, скреплённый самой дорогой и святой кровью. Даже самая крепкая сталь, выкованная в горниле общей беды, может со временем покрыться тончайшей, почти невидимой ржавчиной обыденности, равнодушия и забвения. И настал час, тихий, серый и ничем не примечательный, когда этому, казалось бы, вечному Золотому Веку пришел внезапный и нелепый конец. Он подошел не громом новых сражений и не ревом чудовищ, выползающих из-под земли, а едва слышным шёпотом, что пополз из кабаков, из тёмных, узких переулков, из салонов знати, шёпотом старой, непрожитой до конца вражды, копившихся в тайниках души забытых обид и той простой, горькой, как полынь, истины, что любое, даже самое прекрасное и прочное здание, начинает медленно разрушаться с одной-единственной, крошечной трещины в самом его, казалось бы, монолитном фундаменте.

Первыми, с глухим, леденящим душу грохотом, возвестившим о конце целой эпохи, откололись от великого, казавшегося незыблемым монолита Империи гномы. Это не было стремительным, яростным мятежом, вспыхнувшим в одночасье, а медленным, неумолимым, как движение ледника, остыванием, подобным остыванию расплавленной, бурлящей стали в остывающем тигле. Их гордые кланы, чьи предки веками хранили верность Великой Клятве у Белратских Стен как главной, нерушимой святыне, один за другим, в мрачном, многословном молчании, начали покидать шумные, многолюдные улицы Аль-Мариона, унося с собой не только пожитки, но и саму душу былого единства.

Причина была веской, сокрушительной, как удар боевого молота по наковальне, и приходила она из самых тёмных, немых глубин Драконьего Хребта. С заснеженных горных перевалов, через испуганных торговцев и усталых дозорных, поползла, как ядовитый угар, весть: в древних, проклятых и заброшенных залах Кхазад-Гатола, первой и самой священной из павших крепостей, вновь зажглись горны и заплясали огни. Но пламя это было не чистым, яростным, созидательным огнём гномьих кузниц, а чадящими, вонючими кострищами. В священных, залитых когда-то кровью чертогах, где в каменных саркофагах покоился прах их королей и были высечены в граните величавые лики предков, основали своё гнездо полчища гоблинов: низкорослых, злобных, покрытых струпьями тварей, поддержанных тупыми, могучими троллями и юркими, как подвальные крысы, кобольдами.