Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 88)

Агрим молчал, сжав кулаки. Он смотрел на этот мёртвый пустырь, и ему виделся не он, а тлеющее пепелище Дальнего Берега. Та же самая безжалостная пустота, то же самое попрание памяти и устоев. Только там жгли дома и людей, а здесь – душу, саму душу города.

Они вышли на огромную, залитую тусклым светом площадь. В центре её, на высоком постаменте, стоял почерневший, покрытый сетью трещин монолит из странного, отливающего синевой металла.

– Великий Кодекс, – сказал Дэрил, не подходя ближе и глядя на мрачный обелиск с холодным отчуждением. – Выкован в единственном горне, как вечная память потомкам, из поверженных арахнидов. Считалось, ему не страшны ни время, ни самые страшные удары.

Он горько, беззвучно усмехнулся.

– Оказалось, страшны тупые топоры, рубящие живую память. Он треснул с звуком, похожим на стон, в тот самый миг, когда первое лезвие вонзилось в ствол древнейшего дерева Белой Рощи. С тех пор трещина лишь ползет вширь, пожирая сам металл.

Зияющий разлом, чёрный, как провал в самой реальности, действительно рассекал монолит от самой вершины до гранитного основания, и казалось, с каждым днем, с каждым вздохом города, он становится чуть шире, безжалостно поглощая редкие отблески тусклого солнца на когда-то отполированной до зеркального блеска поверхности.

И наконец, в конце площади, перед ними, подобно горе, вырос Дворец Трех Корон. Его стены ещё хранили смутные следы былого величия и мастерства, но многие окна были темны и слепы. У главного, исполинского входа, под сенью потускневших и покрытых патиной времени ворот, теснился плотный дозор стражников в потертых, небрежно подогнанных латах. Их было человек двадцать, и они смотрели на толпу жалких просителей, обивавших порог, с откровенной, неприкрытой неприязнью и смертельной скукой, скрестив свои алебарды и не пропуская вперед ни единой души.

– Ну вот, – тихо, сдавленно выдохнул Дэрил, останавливаясь как вкопанный. – Сердце Империи. Вернее, то, что от него осталось. Склеп с позолотой.

Агрим сжал рукоять своего молота до хруста в костяшках, ощущая под пальцами знакомые, жизненно важные неровности и надежный холод цельного, неподдающегося металла. Он посмотрел на бледное, как снег, лицо Финна, на перевязанную, всё ещё ноющую руку Ториана, на суровые, закаленные в боях лица своих немногочисленных спутников-следопытов. Затем кузнец смерил долгим, тяжёлым взглядом строй стражников, их скучающие, но абсолютно непреклонные лица, и жалкую, обессилевшую толпу просителей, безуспешно пытавшихся достучаться до каменных сердец власти.

– Нас не пустят, – глухо, с предельной ясностью проговорил он, и в его голосе не было ни тени удивления, ни вспышки злости, лишь тяжёлая, как его собственный молот, уверенность в этом приговоре. – Они не видят за спинами людей, они видят лишь назойливых попрошаек и грязных нищих.

Предчувствие Агрима оказалось пророческим с той пугающей, унизительной для всего живого точностью, что заставляет содрогнуться даже камни.

Когда их небольшая, но резко выделяющаяся из толпы просителей группа приблизилась ко дворцу, строй стражников мгновенно преобразился. Из расслабленной, скучающей стены они превратились в частокол – незыблемый и острый, выкованный из полированной стали и ледяного человеческого безразличия. Из их рядов шагнул вперед мужчина. Его лицо, неподвижное и жёсткое, будто было высечено из серого гранита неподалеку от этих самых стен. Потускневшие доспехи с потертыми на сгибах краями сидели на нем как вторая кожа, привычная и небрежная. Его взгляд, холодный и оценивающий, без тени любопытства, скользнул по закаленным лицам следопытов, задержался на исполинском, грозном молоте Агрима и, наконец, утонул в бледных, безжизненных чертах искалеченного Финна. Во взгляде этом читалась не тревога, а лишь глухое раздражение, как у человека, которого оторвали от простой, рутинной работы.

– Стой! – его голос рубанул воздух, резкий и безапелляционный, словно удар обухом топора по камню. – Во дворец проход воспрещен всем, кто не имеет личного вызова за печатью Совета.

Агрим сделал шаг вперед. Его тень, широкая и тяжёлая, накрыла стражника с головой, но тот даже не дрогнул.

– Наш вызов – это пепел наших домов и кровь наших детей, – прозвучал низкий, подземный гул кузнеца. Каждое слово было отточено болью и яростью.

– Мы с восточного рубежа. Дальний Берег, Каменный Брод и Просека выжжены ордами дотла. Полчища Железного Шамана идут сюда войной. Нам нужно говорить с Советом. С императрицей. Сейчас.

В глазах дворцового стража, выцветших от скуки и равнодушия, не дрогнул ни один мускул.

– С императрицей? – коротко, с презрительным хихиканьем переспросил он, переглянувшись с соседним стражником, стоявшим с таким же каменным лицом. – У вас нет вызова Совета с печатью. Убирайтесь прочь, попрошайки. Не засоряйте подходы к дворцу.

– Наши слова подкреплены не чернилами, а нашей собственной, запёкшейся кровью! – в голосе Дэрила, всегда такого сдержанного и холодного, впервые прозвучала живая, срывающаяся ярость, подобная рыку раненого зверя. – Мы принесли сюда не шёпот слухов из трактиров! Мы принесли свидетельства, выжженные огнём на нашей плоти и в наших душах!

На это сомкнувшиеся в единый, бездушный строй стражники, словно марионетки, сделали синхронный шаг вперед. Стальные, отточенные до бритвенной остроты наконечники алебард опустились с сухим лязгом, образуя перед ними смертоносный, непроходимый частокол из стали и человеческого безразличия.

Агрим медленно обернулся, его взгляд, тяжёлый и влажный, встретился с горящим взглядом Дэрила. Ни единого слова не было произнесено между ними, но было понятно без слов. Силой пробиться сквозь эту стену плоти и металла? Они могли попытаться, ценой своих и чужих жизней. Но это мгновенно превратило бы их из вестников в изгоев, в мятежников, чьи слова, какие бы горькие и правдивые они ни были, уже никто и никогда не стал бы слушать.

Он оказался прав в самых своих мрачных предчувствиях. Их не пустили. Не потому, что они были никем, безродными беженцами. А потому, что несли в себе слишком страшную, слишком неудобную и разрушительную для спокойного сна правду. Они дошли, превозмогая боль и отчаяние, до самого сердца Империи, но сердце это оказалось глухим, каменным и холодным. И теперь они стояли перед этой слепой, бездушной стеной, с правдой, за которую заплатили реками крови и морем слез, и которую, как выяснилось, никто не желал слышать.

Агрим не опускал головы, не отворачивал взгляда. Его взгляд, привыкший часами всматриваться в раскаленный металл, различая малейшие, невидимые другим трещины, теперь с тем же упрямством и надеждой изучал монументальные стены дворца, выискивая в них хоть какую-то, пусть самую крошечную щель.

– Подождем, – сказал он тихо, поворачиваясь к Дэрилу, и в его голосе звучала не покорность, а стратегическая выдержка. – Всякая, даже самая крепкая стена, имеет свою щель, свою слабину. Будем наблюдать. Узнаем, когда меняется стража, куда ходят служки, как и откуда проносят припасы.

Дэрил мрачно, почти незаметно кивнул, его светящиеся, как у ночного хищника, глаза медленно, оценивающе скользнули по мрачным, безразличным стенам, впитывая каждую деталь.

– Умно. Но ночевать здесь, на площади, – значит сразу выдать себя и свои намерения. Есть одна таверна неподалеку, называется «Старый Дозор». Приют для тех, кого, как и нас, не пустили дальше этих плит. Остановимся там. Но сначала – к нашим. Врондар должен знать, что происходит.

Они двинулись обратно через огромную, давящую площадь, и с каждым их шагом оглушительный, бессмысленный гул большого города становился всё громче, всё навязчивее, словно насмехаясь над их молчаливым поражением. У Главных ворот, в тени массивной арки, их ждало тревожное, напряженное ожидание. Врондар, Лориан и другие кентавры стояли, образуя живое, мощное и внушительное кольцо, отгораживающее своё пространство от любопытных и боязливых взглядов.

– Что скажешь, кузнец? – голос Врондара прозвучал внешне спокойно, но в его самой глубине, как в глубине омута, таилась стальная, негнущаяся готовность к любому развитию событий.

– То, что и ожидалось, – отчеканил Агрим, не скрывая горечи. – Стража глуха, как скала, и слепа, как крот. Но мы не уходим. Не сейчас. Найдём другой путь, другую лазейку.

– Семь дней, – сказал Врондар, не спрашивая, а констатируя факт. – Не больше. Степь заждалась, и не будет ждать вечно, когда каменные сердца забьются вновь.

Он помолчал, и его древний, мудрый взгляд стал отрешенным, ушедшим в себя.

– Пока вы были там, за стенами, я видел кое-кого… старого кхаджита, из тех, что помнят пыль великих пустынь. С большим орлом на плече. Нечастое зрелище в этих каменных стенах.

Все, кто слышал его, невольно насторожились. Кхаджиты, эти дети песков и ветра, редко покидали свои далекие песчаные долины, и появлялись здесь лишь с самыми ценными торговыми караванами.

– Вид его был удручающим, – продолжал Врондар, и его голос стал тише, похожим на шелест сухой травы. – Седые дреды в клочьях, взгляд потухший, будто выжженный солнцем горя. Удалось перекинуться парой слов. Его племя, что жило в пустошах, пало под натиском тьмы. Остатки бежали через глубокие, тёмные пещеры в юго-восточные степи, к подножию Туманных скал.