Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 87)

– Ничего не изменилось, – тихо, с горькой, беззвучной усмешкой произнес Дэрил, наблюдая за этой унылой, душераздирающей картиной. – Они по-прежнему проверяют подорожные тех, кто просит у них защиты, и не видят, не хотят видеть, что сама смерть уже не у ворот, а разлита в этом воздухе, в этой пыли, в самом их равнодушии.

Их появление, их странный, пестрый и истерзанный вид вызвал немедленный, нервный переполох. Люди, зажатые в толпе, с опаской, исподлобья косились на величественные фигуры кентавров, их испуганные, бегающие взгляды скользили по суровым, непроницаемым лицам следопытов, задерживались на заскорузлых, окровавленных повязках и пустом, прижатом к груди рукаве Финна. Шёпот, подобный шелесту сухих листьев перед грозой, пробежал по толпе, перерастая в гул: «С окраин… Гляди, раненые… Беглецы… Несчастные…»

Агрим чувствовал, как знакомый, едкий, медный привкус ярости поднимается у него в горле, сжимая глотку. Они прошли сквозь самый настоящий ад, несли на своих израненных плечах правду о гибели целого мира, а здесь, у самой цели, их встречала не тревога, не готовность к действию, а эта удушающая, мелочная бюрократия и животный, слепой страх обывателей, боящихся всего чужого, всего, что несет на себе печать пережитой беды.

Подойдя к самым воротам, они были остановлены начальником караула – дородным, обрюзгшим мужчиной с одутловатым, невыспавшимся лицом, на котором застыла маска вечного раздражения.

– Стой! Проход закрыт до вечера. По какому делу? – его голос был хриплым от постоянного крика и въевшейся пыли.

– Мы с восточных рубежей, – шагнул вперед Агрим, и его бас, привыкший перекрывать грохот кузницы, прозвучал громко и властно, заставив пару ближайших стражников невольно вздрогнуть. – Несем весть для Совета Лордов. Весть о войне. О настоящей войне.

Начальник караула медленно, с явным, нескрываемым недоверием оглядел их потрепанный, запыленный, пропахший потом и дымом отряд. Его взгляд, тяжёлый и тупой, задержался на могучем молоте Агрима, на бледном, как полотно, измождённом лице Финна.

– Весть? – переспросил он, и в его заплывших глазах не вспыхнуло ни понимания, ни тревоги, лишь привычное, казенное раздражение. – У каждого второго здесь «весть». У кого урожай сгорел, у кого скотина пала. У всех беда. У всех война. У всех просьбы к Императрице. Стойте в очереди. Как все.

– Вчера кхаджиты, сегодня кентавры, а завтра кого принесет… – добавил он немного спустя, но уже себе под нос, с оттенком брезгливости.

В этот миг что-то в Агриме, долго копившееся и сдерживаемое, надломилось с тихим, сухим треском. Терпение, что копилось неделями, выдержанное среди невыносимой боли, голода и вечного страха, лопнуло, как пересушенная, готовая вот-вот порваться тетива. Он сделал шаг вперед, и его тень, огромная и тяжёлая, накрыла стражника с головой. Воздух вокруг вдруг стал густым и тяжёлым, словно перед ударом грома.

– Наша деревня сожжена дотла, – проговорил Агрим, и каждый его звук был отточен и холоден, как лезвие топора. – Наши люди перебиты или угнаны в плен. Мы шли сюда, чтобы не дать тому же случиться с вами. Мы принесли не просьбу. Мы принесли предупреждение. И мы пройдем. Сейчас.

Он не кричал. Не повышал голоса. Но в его тишине, в его неподвижной позе была такая мощь, такая непоколебимая, выстраданная уверенность в своей правоте, что несколько стражников невольно отступили на шаг, а начальник караула побледнел и на мгновение растерялся, утратив своё казенное высокомерие. Он увидел перед собой не нищего, обездоленного просителя, а посланца самой смерти, вестника апокалипсиса, и это зрелище сломило его.

– Ладно… ладно, – пробормотал он, поспешно отводя взгляд. – Проходите. Но за себя отвечаете сами. И кентавров… их в город, по правилам, нельзя. Не положено.

– Правила, – с горькой, безрадостной усмешкой проговорил Врондар, останавливаясь у самой арки ворот, на самой границе двух миров. Его могучая, испещренная шрамами и перевязками фигура, казалась воплощением дикой, свободной степи, навсегда отделенной от этого каменного, душного муравейника. – Мы будем ждать здесь, у ворот. Скажите им.… Скажите им, что степь пойдет за империей, если только она примет правильное и быстрое решение… Но, почему-то, я сомневаюсь, – он ещё раз, медленно и оценивающе, окинул широким взглядом высокие, безразличные стены Аль-Мариона, и в его глазах читалась не надежда, а лишь усталая горечь.

С этими словами старый кентавр повернулся, отгораживая своими мощными боками своих сородичей от любопытных и испуганных взглядов толпы. Агрим, Дэрил с парой его следопытов, Финн, Ториан, Элрик и Гард – те, кому предстояло теперь стать голосом погибшего пограничья, – наконец-то, с тяжёлым сердцем, переступили порог.

Их встретил не блистающий, сияющий град из легенд, а широкий, пыльный, унылый проспект, облепленный с двух сторон глинобитными и почерневшими от времени каменными домами. Воздух здесь был ещё гуще, насыщен плотными запахами дешевой еды, человеческих нечистот, угольного дыма и сотен тысяч жизней, сжатых в немыслимой тесноте. Город не спал – он копошился, суетился, метался, как растревоженный муравейник. Крики разносчиков, плач детей, скрип бесчисленных повозок – всё это сливалось в оглушительный, непрерывный, давящий гул, в котором тонули отдельные слова, мысли и сама надежда.

Финн, впервые в жизни увидевший не бескрайние леса и степи, а это каменное, шумящее чрево, инстинктивно прижался к Агриму, его единственная рука судорожно, до побеления костяшек, ухватилась за складку грубого плаща кузнеца. Его глаза, привыкшие к просторам и тишине, болезненно щурились, не в силах охватить и осмыслить это чудовищное нагромождение стен, людей и оглушающего шума. Агрим же, глядя на эту лихорадочную, бессмысленную суету, чувствовал не ужас, а холодную, безраздельную, всепоглощающую ярость. Они стояли в самом сердце Империи, но это сердце не билось – оно мелко и беспомощно дрожало в лихорадке сиюминутных забот и низменных страхов.

Они шли по широкому, некогда величественному, а ныне забытому проспекту, и Дэрил, словно читая поминальную службу по умершему другу, негромко, указующе жестом, отмечал следы распада. Его голос был ровным, почти монотонным, но в каждом произнесенном слове, в каждом жесте чувствовалась застарелая, неизлечимая боль.

– Видишь эти трещины, эти чёрные швы на мостовой? – Он кивнул на зияющие провалы между гранитными плитами, где проросла чахлая, серая полынь, словно сама земля пыталась залечить раны, нанесенные ей людьми. – Гномы клали их на века. Клялись, что эти камни переживут даже падение великих гор. Не пережили нашего равнодушия и лени.

Агрим молча, тяжело ступая, смотрел под ноги. Под его грубыми, пропыленными сапогами с каждым шагом хрустели осколки разбитой, некогда сиявшей всеми цветами мозаики, что когда-то изображала сплетенные древесные корни – древний и священный символ Великого Союза. Теперь от великого замысла оставались лишь угасающие цветные пятна в уличной грязи, втаптываемые в пыль тысячами ног.

– А вон там, – Дэрил указал тонким, уверенным жестом на массивное, почерневшее от времени здание с обвалившимся, как подкошенный великан, углом, – была Великая Библиотека Аль-Мариона. Её безмолвные залы уходили в прохладную глубину под землю на семь уровней. Эльфы хранили там свитки с песнями о рождении самых первых звёзд, гномы – чертежи диковинных машин, что качали живую воду из самых глубоких жил земли. Теперь там склад для гнилой картошки и мышиный помет.

Они свернули в узкий, тёмный переулок, зажатый между высокими стенами, и Ториан невольно ахнул, пораженный зрелищем. Там высилась изящная, стрелой уходящая в небо эльфийская башня, чьи стены были покрыты сложной, похожей на застывшую музыку вязью. Но к её подножию, как гнойная язва, прилепилось грубое, кривое деревянное строение в три этажа, из окон которого доносился оглушительный, бессмысленный грохот молотов. Воздух здесь был густым, едким и горьким на вкус.

– Кузнечный квартал, – без эмоций пояснил Дэрил, и его тонкий нос сморщился от едкой смеси угольного дыма и испарений остывающего шлака. – Раньше здесь работали гномьи мастера. Их горны не гремели, а пели, а выходившая из-под их молотов сталь была прочнее самого чистого алмаза. Теперь… – Он с отвращением махнул рукой в сторону дымящихся, коптящих небо труб. – Жгут низкосортный уголь, портят хорошую руду. Льют брак, который разваливается в первом же настоящем бою. Но производство, видишь ли, растет. Количеством думают заменить качество, забывая, что против тьмы чисел не бывает.

Финн, шагавший рядом, вдруг замер, его и без того бледное лицо исказила гримаса почти физической боли. Он смотрел на огромный, неестественно пустой, пустырь, окруженный сломанными, как кости, обломками белого мрамора. Место выглядело голым и выжженным, будто у города насильно вырвали самое сердце. Даже земля здесь казалась мёртвой, серой и бесплодной.

– Это… это где… – начал Ториан, с ужасом догадываясь.

– Белая Роща, – тихо, словно боясь потревожить тени, сказал Дэрил. Его светящиеся глаза сузились, словно от острой, давней боли. – Её вырубили по личному приказу Императрицы Алианы. Чтобы расчистить место для нового, позолоченного монумента… её собственной, угасающей династии. Деревья, что сажали руками основатели этого города. Они помнили голоса и смех первых поселенцев. Их корни пили ту же самую воду, что и строители этих самых стен. – Он посмотрел прямо на Агрима, и в его взгляде читалась бездонная, как озеро в горах, горечь. – Вырвать это с корнем… всё равно что уничтожить саму память, убить прошлое. И оказалось, что это – самое простое дело на свете.