Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 89)

Старый кентавр тяжело, с хрипом вздохнул, и его могучая грудь вздыбилась.

– Тьма не дремлет, кузнец. Она уже не у границ, она уже стучится в самые пороги. И если Империя не проснется, не очнется от своего летаргического сна…

Он не договорил, не стал произносить страшные слова вслух, но каждый из стоявших вокруг понял без лишних объяснений. Семь дней – это был не просто срок тщетного ожидания у стен. Это был безжалостный отсчет времени до того самого момента, когда бегство, новое, ещё более отчаянное, станет единственным разумным и возможным выбором.

Прощание было коротким, суровым, без лишних слов и сентиментальных жестов. Повернувшись спиной к своим товарищам, Агрим и его немногочисленные спутники снова, с тяжёлыми сердцами, шагнули под сень этого умирающего, но всё ещё надменного города, неся на своих согбенных плечах бремя вести, что с каждым часом становилось всё тяжелее и невыносимее.

«Старый Дозор» встретил их не теплом очага и не светом дружелюбия, а густым, удушающим запахом дешевой, пережженной похлебки и влажного, сладковатого тлена. Таверна ютилась в самом основании древней, поросшей мхом крепостной стены, словно ядовитый гриб-паразит на стволе старого, умирающего дерева.

Её стены, сложенные из грубого, неправильного камня, впитали в себя за долгие годы всю сырость веков и едкую копоть вечно дымящего очага. Сквозь закопченные, почерневшие от времени и сажи потолочные балки пробивался бледный, больной свет короткими, пыльными столбами, в которых медленно и уныло кружились мошки.

Воздух внутри был густым, тяжёлым и спертым, пахнущим кислым, прокисшим пивом, подгорелым жиром и потом немытых тел. Под ногами с каждым шагом хрустел грубый песок и гнилая солома, давно утратившие способность впитывать бесконечную грязь и пролитую брагу. В углу, на убогой, сколоченной на скорую руку эстраде из сдвинутых винных бочек, сидел слепой, высохший старик и тихо, монотонно наигрывал на своей разбитой, расстроенной лютне одну и ту же унылую, безымянную мелодию, словно оплакивая что-то безвозвратно и навсегда утраченное.

За столами, сколоченными из грубых, неструганых досок и покрытыми липким, засаленным налетом, сидели те, кого большой город окончательно отринул, выплюнул из себя. Потертые, обанкротившиеся торговцы с пустыми, потухшими глазами, наемники в потрепанных, ржавеющих кольчугах, тщетно ищущие хоть какого-то заработка, беженцы, чьи лица хранили вечную, неизгладимую печать голода, страха и невосполнимых потерь. Они ели молча, не глядя по сторонам, уставившись в свои миски, словно боялись встретиться взглядом с собственным, искаженным отражением в потускневших оловянных кружках.

Хозяин, толстый, лысый мужчина с безразличным, как у выдолбленной тыквы, лицом и заляпанным грязью фартуком, молча принес им то, что здесь с насмешкой называли ужином. Жидкая, мутная похлебка, в грязном бульоне которой плавало несколько желтоватых, безвкусных кореньев и тёмные, жёсткие, жилистые куски мяса неопределенного происхождения. К ней подали чёрный, влажный и липкий хлеб, от которого тянуло запахом затхлой, протухшей муки, и глиняные, шершавые кружки с мутной, бурой жидкостью, лишь отдаленно напоминавшей своим вкусом и запахом настоящий эль.

Финн, с трудом управляясь одной-единственной рукой, с молчаливым, глубоким отвращением отодвинул от себя свою миску. Ториан ел молча, механически, почти не жуя, его взгляд был устремлен куда-то глубоко внутрь себя, в свои собственные кошмары. Агрим, превозмогая подступающую тошноту, заставлял себя глотать эту отраву, чувствуя, как каждая ложка ложится в его желудок холодным, безвкусным и мёртвым комом. Даже Дэрил, обычно невозмутимый и ко всему равнодушный, с откровенной, нескрываемой брезгливостью отпил один-единственный глоток из своей кружки и больше к ней уже не притронулся, словно прикосновение к ней оскверняло его.

Эта таверна, это жалкое яство, эти потухшие люди – все вместе было точным, как удар молота по наковальне, отражением всей Империи, давно и безнадежно пришедшей в упадок. Не героическая гибель в ослепительном огне великой битвы, не падение под сокрушительными ударами могучего врага, а медленное, унизительное, изо дня в день гниение изнутри, подобное болезни, что подтачивает могучий дуб, оставляя лишь трухлявую оболочку. Утрата не только былого величия и славы, но и простого, человеческого достоинства, вкуса к самой жизни, самой способности отличить свежую пищу от откровенной гнили. Сидя в этом зловонном, тёмном подобии приюта, они с леденящей душу ясностью понимали, что главная битва за Аль-Марион, возможно, уже давно проиграна без единого выстрела. Им предстояло бороться теперь не за возрождение былой славы, а за то, чтобы остановить окончательное, необратимое превращение всего живого и здравого в подобную жалкую, бессмысленную пародию на саму жизнь.

Шесть долгих, изматывающих душу дней и шесть бесконечных, тревожных ночей они вели свою молчаливую, невидимую войну. Их штабом был самый тёмный, закопченный угол таверны «Старый Дозор», а наблюдательными пунктами – глубокие тени под древними арками напротив бескрайней дворцовой площади. Каждый новый час приносил новые наблюдения, всё более мрачные и безнадежные. Они медленно, словно кусочки разбитого стекла, складывались в единую, пугающую в своей целостности мозаику – картину тотального, необратимого упадка, тщательно скрытого под тонкой, хрупкой, как паутина, маской показного порядка.

С первыми, робкими лучами рассвета, которые лишь скользили по потускневшей позолоте куполов, не в силах её оживить, Агрим уже занимал свой незримый пост. Он стоял у узкого, пыльного окна таверны, взирая на площадь. Его глаза, привыкшие годами выдерживать яростный свет кузнечного горна и различать в раскаленном металле малейшие трещины, теперь с тем же упрямым, методичным вниманием изучали железный ритм дворцовой жизни.

Он видел, как происходит смена караула. Это был не простой обход – это был точный, бездушный механизм, отлаженный до секунды. Ровно в положенный час, без единого слова или спешки, новые стражники занимали посты. Их лица, закаленные ветрами и равнодушием, не выражали ничего: ни скуки, ни усталости, лишь холодную, отточенную годами бдительность, лишённую всякой мысли. Потускневшие от времени доспехи сидели на них безукоризненно, и каждый их взгляд, брошенный на суетящуюся внизу толпу, был подобен быстрому, оценивающему удару – точному, безжалостному и окончательному.

Агрим медленно отвел взгляд от окна, повернулся к своим, сидящим в полумраке, и его низкий голос прозвучал в тишине с горечью старого, бесполезного знания:

– А с караулом у них всё в порядке. Тщательно себя охраняют.

Дэрил и его следопыты, чья природная, звериная чуткость была обострена долгими годами охоты и выживания в диких землях, неотрывно следили за советниками, этими серыми кардиналами власти. Они научились различать их не только по лицам, но и по тонкости почти стершейся вышивки на их потускневших мантиях и по остаткам былой, непоколебимой спеси в их осанке. Мелкие, ничтожные советники проходили через боковые, неприметные калитки, их лица были застывшими каменными масками, полностью отрешенными от всего окружающего мира. Они не замечали ни бьющейся у их ног толпы, ни смрадных запахов – словно плыли в ином, параллельном мире, сотканном лишь из сухих предписаний и бесчисленных указов. Любая, даже самая робкая попытка приблизиться к ним пресекалась мгновенно и беззвучно – стражники возникали словно из-под самой земли, их руки уже лежали на эфесах коротких мечей.

Ториан, с его юношеской, неприметной внешностью, пробирался поближе к служебным, хозяйственным воротам. Он видел, как возчики, доставлявшие во дворец припасы – тяжёлые мешки с зерном, дубовые бочки с вином, огромные туши бычков, – подвергались тщательнейшему, дотошному досмотру. Каждый мешок вскрывался, каждую бочку пробовали на вкус и обстукивали специальными молоточками, каждую тушу осматривали со всех сторон, втыкая в мясо длинные, тонкие щупы. Стражники работали молча и слаженно, как отлаженные части одного огромного механизма. Их нельзя было подкупить – любая попытка сунуть монету встречалась таким ледяным, убийственным в своем презрении взглядом, что у самого наглого возчика подкашивались ноги. Контролировался буквально каждый шаг, каждый вздох, каждое движение.

Финн, оставаясь в душной таверне, слушал, впитывая в себя звуки этого чужого мира. Его уши, отточенные годами жизни в безграничной степной тишине, выхватывали из общего оглушительного гула обрывки чужих жизней и судеб. Он слышал, как отставные, поседевшие в боях солдаты с горьким, невольным уважением отзывались о дворцовой страже – «Каменные черти, к ним и сама смерть со своей косой не подступится». Он узнал о «тихом пути» – смутных, как дымка, слухах о потайной двери в старом, заброшенном саду, что прятался за восточной стеной, но все, кто пытался ею воспользоваться, бесследно исчезали, словно растворяясь в воздухе.

К вечеру шестого дня, когда солнце уже угасало за зубчатыми стенами, они собрались в своей тесной, душной комнате под самой крышей. Воздух в ней был густ и тяжёл от запаха старого, прогнившего дерева, пыли и их собственной, немытой, выстраданной усталости.