Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 86)

Дэрил не договорил, оставив страшные слова висеть в воздухе, но его светящиеся, как у ночного хищника, глаза с ледяной ясностью закончили мысль. Если Аль-Марион не услышит, не встряхнется от спячки, то очень скоро и его величественные стены, и башни поглотят та же самая пыль, гробовая тишина и всепоглощающее забвение, как поглотили они уже Зал Трех Корон и Великие Дороги.

Следующие дни и ночи пути слились в одну сплошную, изматывающую до потери чувств полосу усталости, где время текло, как густая смола. Они шли, пока ноги не начинали подкашиваться и гореть огнём, спали урывками, завернувшись в грубые плащи на холодной, неласковой земле, и снова поднимались, чтобы брести дальше. Редкие, продуваемые всеми ветрами леса сменялись холмистой, изрезанной оврагами местностью, а та, в свою очередь, уступала место бескрайним, пожелтевшим от зноя равнинам и вытоптанным пастбищам, чтобы вновь уступить место новым грядам холмов, похожих на окаменевших исполинов. Воздух стал суше, в нем появилась едва уловимая, но въедливая пыль, взбиваемая копытами и стоптанными подошвами, и стойкий, постоянный запах дыма – не едкого, от горящих домов, а бытового, житейского, от тысяч очагов, что топились где-то вдали, за горизонтом.

– Приближаемся к центральным землям, – как-то утром, всматриваясь в молочно-дымную, грязную дымку, застилавшую горизонт, произнес Дэрил. – До столицы ещё не один день пути, но здесь уже чувствуется тяжёлое, затхлое дыхание Империи. Или то, что от неё осталось, – запах страха, угасания и тления.

Они теперь чаще видели безрадостные, унылые признаки жизни: возделанные, но скудно засеянные поля, ветряные мельницы, чьи ленивые, облупившиеся крылья едва вращались на вершинах холмов, редкие, приземистые, похожие на грибы деревеньки, окутанные утренним туманом. Но и здесь, в самой сердцевине когда-то великого и могучего государства, царило то же самое, знакомое им по окраинам, запустение. Дороги, которые они теперь иногда, с величайшей осторожностью, пересекали, были разбиты бесчисленными колесами и размыты дождями, зарастая по краям колючим бурьяном и репейником. Встречные путники – усталые, обездоленные торговцы, странствующие ремесленники с потухшими, как угли, глазами – поглядывали на их странный, пестрый отряд с немой, животной опаской, а завидев мощные, испещренные шрамами фигуры кентавров, и вовсе спешили свернуть в сторону, ускоряя шаг и низко наклоняя головы.

– Новых, незнакомых лиц боятся, как чумных, – мрачно, сквозь стиснутые зубы, проворчал Агрим, наблюдая, как телега, отчаянно громыхая, уворачивается от них в пыльный, заросший бурьяном кювет. – Как будто чума ещё только у ворот, а не бьет уже в эти самые двери увесистым тараном.

– Для них, для этих людей, она всё ещё далеко, у ворот, – безразличным, усталым тоном ответил Дэрил. – Здесь, в тени стен, до сих пор верят в старые сказки, верят, что стены Аль-Мариона неприступны. Они не понимают, не хотят понимать, что каменные стены, сколь бы высоки они ни были, ничего не стоят, если за ними – пустота в душах и гниль в самом основании.

Силы, капля за каплей, возвращались к самым ослабевшим раненым. Лориан уже мог нести на своих мощных, всё ещё болезненных плечах небольшой груз – свертки с провизией, тяжёлые бурдюки с водой, – а Финн, хоть и остававшийся молчаливым, как могила, начал понемногу, неуверенно передвигаться без постоянной, унизительной помощи. Однажды вечером, у разведенного костра, он даже попытался, неуклюже и сосредоточенно, помочь Ториану чистить картошку для вечерней похлебки – одной-единственной рукой, с таким видом, будто выполняет величайшую работу в мире. Агрим видел это из-под насупленных бровей и молча, почти незаметно, одобрительно кивнул. Это была маленькая, ничтожная в масштабах мира, но такая важная для них всех победа – победа над отчаянием и немотой.

Как-то раз, пробираясь краем заброшенного, поросшего бурьяном поля, они наткнулись на покинутую хижину. Не разоренную орками, не сожженную, а именно оставленную в спешке, но с какой-то странной, обречённой тщательностью. В доме, пропахшем пылью и мышами, стояла нетронутая, грубая мебель, в очаге лежала холодная, слежавшаяся зола, а на столе даже осталась забытая глиняная кружка.

– Бежали, – бесстрастно констатировал один из следопытов, осмотревший пустой, заросший двор. – Неделю, от силы две назад. Собрали что могли и ушли. Бросили землю, кров, память.

– Куда? – хрипло, с внезапной, щемящей тоской в голосе, спросил Гард, глядя на опустевший, безжизненный дом.

– В столицу, наверное, – пожал плечами Дэрил, и в его жесте читалась горькая, усталая ирония. – Ищут защиты за каменными стенами. Не ведают, что везут с собой в своих телегах не только жалкий скарб, но и семена той самой паники, что погубит их быстрее любого вражеского меча.

Именно в тот миг, глядя на эту немую, пронзительную картину бегства, Агрим в полной, давящей грудиной мере осознал истинный, чудовищный масштаб их миссии. Они несли не просто весть о набегах на дальних окраинах. Они несли с собой горькую, как полынь, правду о болезни, что медленно, но верно, пожирала Империю изнутри – болезнь страха, всеобщего равнодушия и неостановимого, тотального упадка. Орки и их Железный Шаман были лишь симптомом, гнойным, вскрывшимся нарывом на ослабленном, истощенном долгим недугом теле.

Прошедшие изматывающие недели после встречи со следопытами остались позади, словно долгий, мучительный сон. Они поднялись на вершину пологого, продуваемого всеми ветрами холма – измождённые, покрытые толстым слоем дорожной пыли и засохшей, как короста, грязью, с лицами, в которых застыли и боль, и непреклонная решимость. Дух их не был сломлен, он лишь закалился, превратившись во что-то холодное, острое и негнущееся, подобно клинку, отточенному на самом дне отчаяния.

И тогда, застыв, они увидели его. Тот вид, ради которого прошли сквозь огонь пожарищ, сквозь реки чужой и собственной крови, сквозь невыносимые потери, от которых в душе остались лишь безмолвные, пустые провалы.

Перед ними, в молочной дымке дали, лежал Аль-Марион. Реки, перегороженные полуразрушенными, забытыми плотинами, медленно, лениво огибали столицу Империи, но она не сияла в их мутном, нечистом отражении, как в старых, давно истлевших сказаниях.

Он был огромным, серым, каменным исполином, подавляющим своим бездушным, холодным величием. Бесконечные, зубчатые стены, бесчисленные башни, бесформенные массы крыш, уступами поднимающиеся к самому центру, где высился сложный, ажурный и оттого ещё более чуждый, неприступный силуэт Дворца Трех Корон. От города, от его каменной, безгласной громады, веяло не живой мощью, а холодным, безразличным величием мавзолея, гигантской усыпальницы. Казалось, он не жил, не дышал, а просто стоял, застывший во времени, погруженный в свои давно умершие и истлевшие сны.

Все замерли, глядя на цель своего долгого, мучительного и кровавого пути. Никто не произнес ни слова; тишина была красноречивее любых криков.

– Ну что ж, – первый нарушил гнетущее, тягучее молчание Агрим, и его голос, привыкший к рыку и команде, прозвучал с новой, стальной, не знающей сомнений твердостью. – Мы пришли. Теперь нужно, чтобы они нас услышали. Чтобы в этих глухих, каменных стенах нашлись, наконец, уши, способные услышать правду.

Дэрил, стоявший рядом, неподвижный, как изваяние, мрачно, беззвучно ухмыльнулся, и его светящиеся, как у хищной кошки, глаза сузились до двух тонких щелочек.

– Это, кузнец, может оказаться сложнее, чем пройти сквозь целую орду голодных варгов. Готовь свои доказательства, – он коротко кивнул в сторону молота, неразлучного спутника Агрима. – И свою ярость, выстраданную и закаленную в огне. Понадобятся, уверяю тебя, оба. И то, и другое.

Между тем, как они стояли на холме, взирая на каменное чудовище, и тем, как они, наконец, ступили на щербатую, истертую ногами мостовую его предместий, легла целая вечность тяжёлого, унизительного и гнетущего ожидания. Великий мост, что должен был служить парадными вратами столицы, был забит до отказа, превратившись в гигантскую, неподвижную пробку из человеческого горя и отчаяния. Телеги, груженные до отказа жалким, нищенским скарбом, впряглись в бесконечную, унылую очередь, растянувшуюся на добрую милю. Люди, животные, едкая пыль и оглушительный, бессмысленный гвалт слились в единое, кишащее, подавленное месиво, над которым висел кисловатый, тошнотворный запах немытого пота, свежего навоза и густого, почти осязаемого человеческого страха.

Легионеры городской стражи в потускневших, плохо подогнанных латах с гербом угасшей Империи – стилизованной, но лишённой всякого смысла и жизни короной – лениво, без тени интереса переговаривались у массивных, дубовых ворот, изредка и без всякого рвения, почти со скукой, пропуская вперед по одной-две повозки. Их лица, загорелые и обветренные, выражали не бдительность стражей порядка, а глубочайшую, въевшуюся в самые кости апатию и усталость от бессмысленного бытия. Они были не защитниками на рубеже, а скорее тюремщиками, охраняющими ворота в гибнущий, медленно разлагающийся мир, и, казалось, прекрасно, до последней капли, это осознавали.