Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 85)

Каждый шаг, каждый подъем на очередной холм давался с трудом, отзываясь в измождённых телах глухой, настойчивой болью. Лориан, хоть и окрепший за дни отдыха, тяжело, с присвистом дышал на крутых подъемах, и капли пота, подобные смоле, скатывались по его мощной шее. Финн бледнел и пошатывался, сидя на своем кентавре, его единственная рука судорожно, до побеления костяшек, впивалась в густую гриву, будто это был последний якорь в бушующем море страха и слабости. Даже самые выносливые из них, даже следопыты, чувствовали, как старые, не до конца зажившие раны ноют и ломят на пронизывающем, сыром ночном воздухе, пропитанном запахом влажной земли и преющих листьев. Но медлить, останавливаться было нельзя; каждая потерянная минута отдавала врагу инициативу, и это знание жгло их изнутри сильнее любого костра.

Их путь, извилистый и невидимый, лежал через земли, что ещё не ведали о настоящей беде, не видели багрового зарева на востоке, но уже дышали смутной, неоформленной тревогой, словно скот перед грозой. Следопыты, знавшие каждую тропинку, вели их краем, мимо спящих селений, но даже из густой чащи, сквозь частую сетку ветвей, было видно необычное, тревожное оживление. В одной деревне, утопающей в предрассветном тумане, мужики с вилами и застуженными топорами спешно укрепляли покосившийся забор, а их голоса, обрывистые и сердитые, долетали до путников приглушенным гулом. В другой – дозорные на деревянной колокольне, похожей на высохший палец, зорко, не отрываясь, вглядывались в сторону востока, откуда дул ветер. Сам воздух здесь, ещё не отравленный дымом, был наполнен невысказанным, липким страхом; слухи, эти крылатые и уродливые дети войны, уже сделали своё чёрное дело, отравив покой.

– Вести с границ, пусть и искаженные, долетают быстрее нас, – мрачно, без эмоций, констатировал Дэрил, наблюдая за чужим, беззащитным селом из непроглядной чащобы, его глаза, узкие щели, скользили по силуэтам. – Но слухи – это лишь шёпот, рождающий панику и слепой ужас. А паника, Врондар, – плохой советчик для правителей, она заставляет их запирать ворота, а не точить мечи.

Агрим, стоявший рядом, молча, с тяжёлым сердцем кивнул, его пальцы с привычным, почти машинальным движением сжимали рукоять своего молота, ощущая под кожей шершавость дерева. Он видел разницу, пропасть, отделявшую их от этих людей. Те готовились к обороне, дрожа от неизвестности, от призрака угрозы. Их же маленький, истерзанный отряд нес в себе не шёпот, а громогласную, обжигающую уста правду, подкрепленную шрамами, вмятинами на доспехах и запахом пепла, въевшимся в одежду. Правду, которая должна была заставить дряхлеющую власть Империи не просто обороняться, а действовать, ударить первыми, пока ещё не поздно.

Они шли, неся в себе эту ношу, выискивая по пути любые, даже самые малые доказательства, но земля здесь, к западу от Просеки, хранила лишь следы обычной, мирной жизни – глубокие колеи от телег, отпечатки подков, брошенные, заплесневелые обеденные пайки имперских солдат из последнего патруля. Ничего, что кричало бы о войне, о надвигающемся конце. И в этой обманчивой, смертоносной обыденности таилась особая, коварная опасность. Как убедить кого-то, особенно тех, кто не желает слушать, в реальности угрозы, когда вокруг тихо, спокойно и по-прежнему восходит солнце?

– Они копят силы где-то в глубине Чёрных Холмов, – тихо, больше для себя, сказал как-то вечером Дэрил, его неподвижная фигура была обращена на восток, где небо уже сливалось с тьмой. – И их терпение, их выдержка пугает меня больше, чем любая слепая ярость. Когда они решат, наконец, двинуться – их удар будет сокрушительным, как удар тарана по гнилым воротам.

Мысль о том, что именно там, в самом сердце рождающейся тьмы, могли уже сотворить с Элоди и другими пленниками, заставляла Агрима сжимать кулаки до той боли, что была слаще любого бездействия. Но он сдерживался, глотая ком ярости, поднимавшийся к горлу. Его месть, месть кузнеца, должна была быть не слепой, а холодной, выверенной, стратегической. Убедить Аль-Марион – значит вырвать у Железного Шамана его главный, тщательно хранимый козырь – внезапность, ослепляющий удар из тени.

С каждым днем, с каждой новой, украдкой пройденной милей, в них зрела и крепла не просто физическая усталость, а твердая, как гранит, холодная решимость. Они были живым, дышащим предупреждением, кровавой стрелой, пробивавшейся сквозь толщу равнодушия и спасительного неведения. И ради этой цели они были готовы ползти на четвереньках, терпеть боль и лишения, лишь бы их голос, хриплый и надорванный, наконец, услышали за высокими, глухими стенами столицы, пока для неё самой не стало безвозвратно, окончательно поздно.

Во время одного из вынужденных привалов, когда остальные, пользуясь моментом, старались ухватить немного драгоценного, тяжёлого сна, Дэрил и Врондар устроились у потухающего, уже почти не дающего тепла костра. Тонкая струйка дымка поднималась в холодный предрассветный воздух, смешиваясь с их тихими, размеренными голосами, звучавшими как отголоски иной, ушедшей эпохи.

– Ваши сородичи, Врондар, всегда предпочитали простор ветреных степей этим каменным клеткам столицы, – заметил Дэрил, бросая в тлеющие угли сухую, хрупкую ветку, которая с треском вспыхнула и тут же погасла. – А мы… мы ушли из Аль-Мариона, когда последние из чистокровных эльфов покинули свои белоснежные кварталы. Они просто растворились в лесных тенистых тропах, будто их и не было вовсе. И город с тех пор – не тот. Он осиротел.

Врондар молча, тяжело кивнул, его мудрые, видавшие многое глаза были прикованы к алым уголькам, в которых угадывались отблески далеких пожаров.

– Мы слышали. Болезнь великого организма, что длится не одно десятилетие.

– Болезнь? Нет, смерть, – поправил его Дэрил, и в его низком голосе прозвучала старая, как затянувшийся шрам, горечь. – Великие Дороги… помнишь их, старый друг? Стрелы, пронзающие весь континент. Камни, подогнанные гномами так, что между ними и лезвие бритвы не просунуть. По ним не только товары текли рекой – по ним пульсировала, струилась сама жизнь Империи, её кровь и её дух. Сейчас они – как порванные артерии. Заросли бурьяном и молчанием, мосты обрушились в пропасти. Империя медленно истекла кровью, превратившись в кучку изолированных, слабеющих с каждым годом земель.

Он помолчал, давая этим горьким словам повиснуть в звенящей тишине спящего леса.

– А Университеты… Там, глубоко под землей, в залах, что могли бы соперничать с самими гномьими чертогами, хранилось всё знание мира. Эльфийские свитки, испещренные знаками, гномьи трактаты по сплавам и рудам, человеческие хроники, объемлющие тысячелетия. Вечные светильники, что питались самой магией, освещали путь к истине, доступной для всех трех народов. Теперь… – Дэрил с горькой усмешкой мотнул головой, отбрасывая со лба прядь тёмных волос. – Тьма. И гробовая тишина. Истлевшие страницы уносятся сквозняком, гуляющим по пустым, холодным коридорам. Мозг Империи сгнил, Врондар. И с ним безвозвратно сгнила былая мудрость.

– Зал Трех Корон, – прошептал Врондар, больше себе, чем собеседнику, словно вызывая из небытия давно забытый образ.

– Да. Три трона. Из векового дерева, живого камня и белого мрамора. Под сводами, где древние эльфы нанесли сияющие карты небесных светил. Я стоял там мальчишкой, видел, как они правили – не как повелители, а как хранители. Равные.

Голос Дэрила стал жёстким, как сталь.

– Теперь там правят пауки, пыль и забвение. А на мраморном троне… на троне людей… сидит бледная тень былого. Императрица Алиана, последняя в своей династии. Она правит призраками, Врондар. Её двор – это шептуны, льстецы и интриганы, а её указы не слышны дальше городских стен. Сердце Империи остановилось и почернело.

– А кузни? – спросил Врондар, и в его голосе прозвучала последняя, слабая нота чего-то, похожего на надежду. – Гномьи горны в подгорных цехах… они хоть работают?

Дэрил горько, беззвучно усмехнулся, и в его светящихся глазах не было ни искорки веселья.

– Работают? Люди пытались, подбирая оброненное. Но без рук гномов-мастеров – это жалкое, убогое подобие. Грохот, копоть, сплошной брак. Сложнейшие механизмы, что раньше пели под эльфийскими чарами, теперь скрипят, ломаются и глохнут. Они клепают железо, которое лопается при первом же серьезном ударе. Руки есть, но утрачена навеки душа ремесла, его сокровенная суть. Империя разучилась не только мыслить, старый друг, но и создавать. Она лишь имитирует жизнь, как кукла на нитках.

Он посмотрел на восток, туда, откуда дул ветер, несущий в себе горьковатый привкус пепла и далекой, но неумолимой беды. Его взгляд, казалось, пронзал время и пространство, устремляясь к тому месту, где некогда стоял Дальний Берег, где земля была пропитана кровью его народа.

– И вот теперь мы идем обратно. В этот опозоренный, дряхлеющий на глазах, умирающий заживо город. Не за помощью, ибо помощи ждать неоткуда в этом мире, забывшем о долге. Мы идем будить спящего, одряхлевшего великана, пока его окончательно не прикончили, не растерзали на части стервятники. Мы несем ему не просьбу, а диагноз, суровый и беспристрастный, как нож полевого лекаря. И если он не услышит…