Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 84)

Пока они ели, заглатывая горячие куски, Дэрил сидел у центрального костра, на отдаленном бревне, и методично, с привычной точностью чистил своим длинным, узким кинжалом кусок вяленого мяса. Его светящиеся, как у ночного хищника, глаза внимательно, неотрывно изучали их, выискивая не только слабости, но и крупицы силы.

– Расскажите о Железном Шамане, – сказал он наконец, отложив в сторону клинок, и его голос прозвучал тихо, но с такой интенсивностью, что заставил вздрогнуть даже Агрима. – Всё, что видели, слышали, о чем догадывались. Любая мелочь, любой обрывок слуха. То, что кажется незначительным вам, для нас может стать ключом.

Агрим, подкрепившись горячей похлебкой, что разлилась по его жилам живительным теплом, почувствовал, как к нему возвращается не просто физическая сила, но и ясность мысли, способность выстраивать события в стройную, чудовищную картину. Он начал говорить, и на этот раз его рассказ был более обстоятельным, лишённым прежней отрывистости. Он вспомнил странное, необъяснимое поведение варгов – не просто звериную ярость, а слепое, почти ритуальное повиновение, заставлявшее их бросаться на верную смерть. Вспомнил, как орки, вопреки своей природе, не грабили подворотни, а целенаправленно, с методичной жестокостью захватывали пленных, словно собирая живую дань.

– Они не просто убивали, – хрипло, встряхнув головой, как бы отгоняя наваждение, добавил Гард, в глазах которого снова ожили тени Просеки. – Старик наш, знахарь, перед самой смертью бормотал что-то… про багровое, неестественное зарево над самыми вершинами Чёрных Холмов. Говорил, что Шаман этот ищет не рабов и не золото… а души. Высасывает их, как паук.

При этих словах Дэрил медленно, с леденящей душу торжественностью кивнул, и его скулы, резкие и угловатые, напряглись под тёмной кожей.

– Слухи о собирании душ, о пустотах, что остаются на месте селений, доходили и до нас, – сказал он отрывисто, и каждый его звук был обточен, как речной камень. – Сквозь шёпот беженцев и предсмертные хрипы. Но для чего – это пока что тайна, покрытая железным мраком. Души не складывают в амбары, как зерно, не переплавляют в слитки.

Он замолчал, и в глубине его светящихся глаз мелькнуло нечто большее, чем понимание – холодное, безжалостное прозрение.

– Это меняет саму суть угрозы. Это уже не просто война за землю или власть. Это нечто иное, куда более древнее и гнусное.

Он обвел взглядом своих воинов, замерших в ожидании, и между ними прошел тот безмолвный, стремительный диалог взглядов, понятный лишь тем, кто долгие годы смотрел в лицо смерти плечом к плечу.

– Ваша весть в Аль-Марион теперь важнее вдесятеро, – Дэрил снова повернулся к беглецам, и его голос обрел новую, стальную твердость. – Но идти туда с одним лишь рассказом, пусть и искренним, – всё равно что плевать против ураганного ветра. Им, сидящим в своих позолоченных креслах, нужен предмет. Вещественный знак. Нечто, что они смогут потрогать своими холеными пальцами, что нельзя отбросить как вымысел.

Он помолчал, позволив этим словам проникнуть в самое сознание слушателей, и в его паузе чувствовалась вся тяжесть готового, неизбежного решения.

– Наша тропа и ваша теперь ведут в одну сторону. Мы становимся вашим эскортом, вашим щитом и вашим мечом до самых стен столицы. А там… там посмотрим, что уготовили нам судьбы.

В лагере воцарилась тишина, столь же глубокая, как и в сердце самого леса. Они пришли сюда, в эту чащу, лишь за краткой передышкой, за глотком живительной влаги. А им предложили не просто защиту, а военный союз, бремя и честь которого были несоизмеримы. И впервые за долгие дни и ночи бесконечного бегства в груди Агрима, под слоями усталости и горя, что-то шевельнулось, холодное, тяжёлое и твердое – ещё не надежда, слишком хрупкая для их мира, но яростная, не знающая сомнений решимость.

Дни в этом временном лагере текли своим чередом, размеренно и целесообразно, как течение глубокой подземной реки. Это не было отдыхом в привычном, мирном смысле – скорее, вынужденной, насильственной передышкой, каждый миг которой был наполнен напряженной работой и тревожным, щемящим душу ожиданием.

С рассвета и до самого заката, когда последние лучи солнца угасали в сети ветвей, лагерь жил как хорошо отлаженный боевой механизм. Половина следопытов бесшумно, словно призраки, уходила в лес – патрулировать окрестности, читать следы на влажной земле и охотиться. Они возвращались с дичью – парой тощих, мускулистых кабанов, горстью пестрых лесных птиц, – и тогда в подвешенных над углями котелках варилась наваристая, дымная похлебка, дававшая силы обессилевшим, иссохшим телам беглецов.

Лечение шло медленно, мучительно медленно для тех, чьи души рвались в путь, гонимые призраками погибших. Лориан, несмотря на сильные, пахнущие дымом и полынью снадобья следопытов, по-прежнему тяжело, с присвистом дышал и с видимым трудом поднимался на свои могучие ноги. Рана на его боку, страшная и глубокая, медленно, день за днем, затягивалась розовой пленкой новой кожи, но желваки, ходившие на его скулах, и глубокие морщины вокруг глаз красноречиво говорили о той адской боли, что он скрывал под маской. Финн же был похож на бледную, полупрозрачную тень, вырезанную из лунного света. Острая, режущая боль утихла, сменившись глухим, ноющим беспамятством и слабостью, но лихорадочный, нездоровый блеск в его глубоко запавших глазах не проходил. Он целыми днями лежал неподвижно, уставившись в зелёный полог деревьев, лишь изредка, силясь превозмочь собственную апатию, пытался своей единственной оставшейся рукой помочь по мере сил – подать воды раненому товарищу, поправить дрова у потухающего костра.

Агрим, чьи собственные раны были неглубокими и уже начали заживать, помогал следопытам как мог, находя утешение в простом физическом труде – рубил дрова звучными, точными ударами, чинил порванную сбрую, точил оружие на небольшом точильном камне, чей монотонный скрежет сливался с шумом ручья. Его молот, тщательно очищенный от засохшей чёрной крови, лежал на видном месте, прислоненный к дереву, как немой укор прошлому и зловещее обещание будущему. Врондар и Дэрил часто уединялись в стороне, их тихие, размеренные беседы у дальнего, слабого костра длились часами. Они обменивались потертыми картами, нанесенными тонкими линиями на куски прочной выделанной кожи, обсуждали каждый изгиб будущего маршрута и все возможные, подстерегающие их на пути к Аль-Мариону угрозы.

Ториан, чье тело постепенно окрепло благодаря сытной пище и покою, стал неотступной тенью Аэлины. Он учился у неё – как ставить хитрые силки на мелкую дичь, как находить съедобные, сладковатые коренья под слоем хвои, как читать сложные письмена следов на влажной земле. Молчаливая, замкнутая лучница, несмотря на свою врожденную сдержанность, терпеливо, односложно отвечала на его робкие вопросы. Между ними, словно росток сквозь камень, возникла странная, невысказанная связь – не дружба и не любовь, но молчаливое, взаимное уважение двух раненых воинов, вынужденных в этом жестоком мире полагаться друг на друга.

И вот настало утро, когда Врондар, опираясь на своё копье-посох, впервые за всё время медленно, но самостоятельно прошел по всему лагерю, и на его лице не было видимой боли. Лориан, с трудом, но смог стоять без поддержки, его ноги, некогда могучие, вновь обрели устойчивость. Даже Финн впервые за все эти долгие дни сам, без посторонней помощи, подошел к ручью, чтобы умыть своё осунувшееся, покрытое каплями пота лицо. Силы, медленно, капля за каплей, возвращались в их измождённые тела, неотвратимо, как прилив.

Вечером, когда солнце уже тонуло в багровом мареве за вершинами деревьев, Дэрил, стоя по центру лагеря, объявил коротко и ясно:

– Завтра на рассвете выступаем.

Его слова, тяжёлые и точные, повисли в прохладном вечернем воздухе, наполненном запахом хвои, дыма и влажной земли.

– Каждый день промедления, каждая отсрочка играет на руку врагу, прибавляет ему сил. Но теперь мы идем не как жалкие беглецы, заглядывающие в каждую тень. Мы идем как свидетели, несущие на своих плечах правду. И если судьба будет к нам благосклонна – как добытчики неоспоримых доказательств.

Лагерь замер, впитав в себя эти слова. Несколько дней выстраданной передышки закончились. Впереди снова была бесконечная дорога, ежесекундная опасность и их единственная, как компас, цель – достучаться до глухих, равнодушных стен Аль-Мариона. Но теперь за их спинами стояли эти безмолвные, смертоносные тени следопытов, а в самой груди, под рёбрами, теплилась и пульсировала уже не только слепая ярость, но и холодная, выстраданная, как кремень, решимость.

Следующие дни пути стали изматывающей, беспощадной проверкой на выносливость и дух. Дэрил вел их не по торным, пыльным дорогам, где могла подстерегать чужая засада или отряды имперских стражников, а глухими, едва заметными звериными тропами, по дну глубоких оврагов, поросшим колючим кустарником, и по пересохшим, каменистым руслам давно забытых рек. Они двигались как настоящие тени – бесшумно, сливаясь с окружающим пейзажем, избегая открытых, залитых солнцем пространств, пересекая редкие поляны и луга лишь под покровом глубокой, непроглядной ночи, когда сам воздух казался слепым и глухим.