Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 83)

Агрим начал говорить. Сначала медленно, с трудом, подбирая слова, опаленные дымом и болью, вытаскивая их из глубины своей израненной памяти. Он говорил о предрассветном тумане над Дальним Берегом, о последнем мирном утре, о первом, пронзительном ударе набата, ворвавшемся в сон. Его голос, грубый и непривычный к длинным речам, прерывался, срывался на хрип, когда он доходил до гибели мельницы Борена, до того, как уводили в дым и крики Элоди.

Потом слово взял Врондар. Его низкий, подземный гул, похожий на отдаленный камнепад, дополнял рассказ, придавая ему размах и стратегический, всепоглощающий ужас. Он описал не просто яростный набег, а планомерное, неудержимое вторжение, железную волну, сметающую всё на своем пути, не оставляющую пощады ни старикам, ни кентаврам. Он говорил о своих сородичах, павших у стен Просеки, о молчаливой, методичной жестокости орков и о багровом, пожирающем небо зареве над Чёрными Холмами.

Ториан, когда заговорил, его голос срывался на шёпот, похожий на шелест сухих листьев, рассказал о трактире «Последний Привал», о том, как с грохотом рухнула дверь, и о хриплом, гортанном крике «Живыми!» одного из орков. Он не смотрел ни на кого, уставившись в землю между своими стоптанными сапогами, но его сжатая в белый от напряжения кулак рука, говорила об утрате и ярости красноречивее любых, даже самых горьких слов.

Финн не говорил ничего. Он просто сидел, откинувшись на мягкий мох, и его молчание, его остекленевший, ушедший в себя взгляд и та судорожная дрожь, что изредка пробегала по его телу, были самым страшным и неопровержимым свидетельством из всех.

Следопыты слушали, не перебивая, не двигаясь, впитывая каждое слово, каждый обрывок звука. Их лица, словно высеченные из камня, оставались непроницаемыми, но в глубине их светящихся, хищных глаз вспыхивали и гасли отблески того самого кошмара, что им так подробно и беспощадно описывали. Когда Агрим, хрипя и переводя дух, наконец договорил о последнем, отчаянном решении идти в далекий Аль-Марион, воцарилась тягостная, густая тишина, в которой был слышен лишь ледяной шёпот ручья и собственное громкое, сдавленное биение сердец.

Лидер следопытов, которого звали Дэрил, медленно, с неспешной важностью человека, привыкшего взвешивать не только слова, но и самые сокровенные мысли, перевел свой тяжёлый взгляд с одного измождённого лица на другое, задерживаясь на каждом, словно читая на потемневшей коже целые летописи боли и утрат. Его глаза, цвета старой, покрытой патиной меди с узкими, как щели, зрачками, казалось, впитывали не только произнесенные слова, но и самую суть страдания, ту невидимую ауру отчаяния, что исходила от этих беглецов, смешиваясь с запахом гноя, пота и дыма.

– Вы сделали единственно верное, что могли, – произнес он наконец, и его низкий, лишённый эльфийской певучести голос, прозвучал с отголоском сурового, солдатского одобрения, в котором не было ни капли слабости или сожаления.

– Принести весть и предупреждение в столицу. Но одного вашего свидетельства, каким бы ужасным и искренним оно ни было, будет мало для дворцовых залов. – Он бросил короткий, колкий взгляд на запад, в ту сторону, где, по его знанию, должен был находиться Аль-Марион, и в этом взгляде читалось глубочайшее презрение. – Совет Лордов в столице погряз в интригах, словно свиньи в грязи. Они слышат лишь шёпот льстивых советников и звон собственных монет. Им нужны не слова выживших с окраин, не истории, пахнущие кровью, а доказательства, которые нельзя отбросить как сказки, которыми пугают детей. Империя уже не та…

Его взгляд, холодный и аналитический, вернулся к ним, задерживаясь на заскорузлых, окровавленных тряпках, заменявших перевязки, на ввалившихся, тронутых синевой щеках Ториана, на лихорадочном, нездоровом блеске в глазах Финна, в которых отражалось пламя костра, но не было жизни.

– Сначала раны. Потом пища. Вы не дойдете до стен города, если ваши кости останутся лежать в этом лесу, – констатировал он с безжалостной, хирургической прямотой бывалого солдата, видевшего сотни смертей. – Наша цель едина. Ваша весть связана с нашим долгом, который мы не вправе игнорировать.

Он повернулся к своим людям, и с его тонких, жёстко сжатых губ сорвалось несколько коротких, гортанных, лишённых всякой мелодичности слов на том смешанном наречии, что рождалось на границах миров. В движениях следопытов не было ни суеты, ни торопливости, лишь мгновенная, отлаженная до автоматизма реакция хорошо смазанного механизма. Несколько воинов, не произнеся ни звука, бесшумно растворились в чаще, чтобы сменить невидимые дозоры и усилить периметр, ощетинившийся не только копьями, но и обостренными чувствами. Другие так же молча, с предельной экономией движений, принялись разворачивать лагерь: из свертков появлялись плотные, непромокаемые плащи-палатки, а на расчищенных участках земли скоро зашипела талая вода в походных медных котелках, подвешенных на прочных треногах.

Один из следопытов, с более утонченными, определенно эльфийскими чертами лица, но с таким же твердым, как у кремня, взглядом, подошел к Финну. Он не говорил ни слова, не произносил утешений, лишь мягко, но не оставляя места для возражений, властным жестом показал, что хочет осмотреть его культю, эту немую печать ужаса.

Агрим, наблюдая за этой внезапной и решительной переменой, за этой вспышкой порядка в хаосе их существования, почувствовал, как та чудовищная, давящая тяжесть, что лежала на его плечах все эти нескончаемые дни, наконец сдвинулась, позволив сделать первый по-настоящему глубокий, до самого дна лёгких, вдох, не отравленный страхом погони. Это ещё не было спасением, не было концом пути. Но это был шанс, тонкий луч света в кромешной тьме. Первая твердая, уверенная рука, протянутая им из бездны отчаяния. Их одиночество, их горькое, всепоглощающее одиночество, наконец кончилось. Теперь их бегство, это слепое, отчаянное движение прочь от смерти, превращалось в осмысленный путь, а их отчаянная, обжигающая губы весть – в общее оружие, которое предстояло метнуть в самое сердце равнодушного мира.

Дэрил кивнул своему собрату, и тот жестом, понятным лишь им, подозвал ещё двоих. Втроем они, двигаясь с поразительной синхронностью, осторожно, но уверенно уложили Финна на разостланный на земле тёмный плащ. Юноша инстинктивно зажмурился, его тело напряглось в ожидании новой, незнакомой боли, но руки следопытов были удивительно твердыми, точными и знающими. Они не причиняли лишних страданий, их прикосновения были быстрыми и профессиональными. Один, с лицом, в котором читалась древняя эльфийская кровь, достал из своей походной сумки небольшую глиняную баночку с густой, пахнущей горькими травами и смолой мазью и начал аккуратно, почти с нежностью, обрабатывать воспаленную, покрасневшую кожу вокруг культи. Другой тем временем, не теряя ни секунды, готовил свежие, мягкие полоски чистой, белой ткани.

Агрим, не в силах выносить вид этих молчаливых мук парня, отвернулся, и его взгляд упал на то, как другой следопыт, с волосами цвета потускневшего серебра, уже склонился над Лорианом. Раненый кентавр фыркнул, вырываясь из облака своей боли, но позволил незнакомцу приподнять пропитавшуюся запёкшейся кровью и гноем тряпицу на его могучем боку. Следопыт, хмуро, с сосредоточенным видом знахаря осмотрев глубокую, зияющую рану, что-то коротко, отрывисто сказал Дэрилу на их общем, гортанном наречии.

– Гной, – без обиняков, с отвращением солдата к гнили, перевел лидер, обращаясь к Врондару. – Рана злая, зараза пустила корни. Нашим снадобьем вытянем, но надо несколько дней, не меньше, чтобы сошло воспаление и плоть начала затягиваться. Быстрее – нельзя, иначе кровь отравится совсем.

Врондар, стоявший неподвижно, как истукан, лишь мрачно, с безысходностью кивнул своей тяжёлой головой. Ещё несколько дней. Целая вечность, когда там, позади, ещё могли тлеть пылающие деревни, а впереди лежала столица, до которой, казалось, не дойти и за жизнь. Но иного выхода, как понимал он своим старым, опытным умом, не было. Смерть от стрелы или меча была предпочтительнее медленной агонии от заражения крови.

Тем временем у разведенных костров закипела вода, наполняя воздух чистым, обнадеживающим звуком. Следопыты достали из своих свертков запасы: полоски сушеного, как камень, мяса, странные на вид коренья и плотные, питательные лепешки из грубого зерна. Вскоре по лагерю, смешиваясь с запахом хвои и дыма, поплыл густой, невероятно сытный и живительный запах настоящей, горячей похлебки. Ториану, Аэлине и Гарду, пока варилась еда, быстро и умело перевязали их раны, смазав порезы и ушибы той же целебной, горько пахнущей мазью, что приносила сначала леденящее, а затем согревающее облегчение.

Когда по лагерю стали разносить деревянные, потертые миски с дымящейся, парящей похлебкой, наступила почти неловкая, гробовая тишина, нарушаемая лишь чавканьем и сдерживаемыми вздохами. Беглецы ели молча, опустив головы, жадно, не в силах поверить в эту внезапную, почти волшебную перемену их судьбы. Это была не просто еда, утоляющая голод. Это был первый, настоящий признак возвращения из царства теней к жизни, к надежде, хрупкой, как весенний лед, но оттого не менее желанной.