Дмитрий Орлов – Велария. Начало конца. Книга Первая (страница 79)

– Тебе просто нужно согласиться, от всего сердца, – тихо ответило существо. В его бездонных глазах вспыхнул и загорелся тихий, но устойчивый свет, подобный далёкому отблеску звёзд на чёрной поверхности подземного озера.

– Я согласен, – без колебаний, ясно и чётко произнёс Брайд Каменное Сердце.

В тот же миг сама ткань пространства вокруг них содрогнулась, заколебавшись, как вода в подземном озере от падения камня. Брайд почувствовал, будто его со всех сторон окутали невидимые, тёплые потоки воздуха, исходящие от самого живого сердца камня. Затем это обволакивающее тепло сменилось пронизывающим до костей холодом, который проник глубоко внутрь, к самым позвонкам, к мозгу, заставив зубы выстукивать дробь. Он ощутил, как каждая клетка его старого, израненного тела наполняется странной, пульсирующей энергией – древней, нечеловечески могучей, явно не принадлежавшей этому миру.

Перед его затуманившимся взором поплыли тёмные и светлые круги, ровные стены пещеры заколебались, словно в мареве знойного дня. Он почувствовал лёгкое, пьянящее головокружение, а затем – нарастающее, давящее давление в висках, как будто невидимые стальные тиски медленно, неумолимо сжимали его череп. В ушах зазвучал нарастающий, низкочастотный гул, похожий на отдалённый, но приближающийся грохот великого обвала, но вскоре в этом гуле начали проступать обрывки чужих мыслей, обрывки воспоминаний, явно не принадлежавших ему, картины чужих жизней и миров.

Постепенно, с неотвратимостью воды, просачивающейся в мельчайшие, невидимые трещины скалы, огромное сознание древнего существа стало заполнять его собственный разум. Его личные мысли Брайда – вечные заботы о клане, яркая память о былых битвах, простая и ясная мудрость гнома – стали медленно угасать, словно одинокие огоньки факелов в наступающих беспросветных сумерках. Он отчётливо почувствовал, как его собственная воля, некогда твёрдая и несгибаемая, как отполированный адамант, начинает слабеть и растворяться в этом безбрежном, древнем потоке чужого «я».

Он уже не мог с уверенностью сказать, где заканчиваются его собственные воспоминания и начинаются чужие. Тёплый, знакомый образ отцовой кузницы смешался с хаотичными видениями первозданного хаоса, из лона которого рождались сами миры. Лицо друга, павшего когда-то рядом в бою, расплылось и безвозвратно исчезло, уступив место величавым и безразличным ликам забытых богов и исполинов, бредущих по млечным путям. Его собственная личность, всё то, что делало его Брайдом Каменным Сердцем, отступала, стиралась, как простая надпись на влажном песке, которую медленно и верно смывает набегающий прилив.

Он сделал последнюю, отчаянную попытку ухватиться за себя, за простую, грубую радость от привычной тяжести секиры в своей руке, за родной запах раскалённого металла и каменной пыли. Но это было всё равно что пытаться удержать горную реку в кулаке. Поток был слишком могуч, а память, нахлынувшая на него, – слишком безмерна и обширна.

И вот не стало ни Брайда, ни древнего. В теле гнома, неподвижно стоявшего в центре пещеры, осталось лишь единое, новое, незнакомое существо. Его глаза, ещё мгновение назад яростно отражавшие последнюю внутреннюю борьбу, теперь смотрели на мир с безмятежным, всепонимающим и потому безразличным спокойствием. Оно медленно подняло руку, сжало кулак с непривычной лёгкостью, и полированный камень пола пещеры послушно, как мягкая глина, вздыбился, приняв по его воле новую, странную форму. Путь назад был окончательно и бесповоротно утрачен.

Новое существо, в чьей груди по-прежнему билось сердце гнома, но разумом которого отныне правила древняя, вселенская воля, медленно, не спеша обернулось к выходу из пещеры. Оно ступило вперёд на каменный мост – не спеша, – и каждый его шаг был твёрдым, уверенным и безошибочным, будто этот узкий путь был пройден им множество раз за долгие, ушедшие в небытие эпохи.

У самого входа в ущелье, гномы всё ещё стояли в своём железном, несокрушимом строю, отражая яростные, словно прилив, атаки троглодитов. Но теперь они всеми фибрами своих душ почувствовали нечто – резкое изменение в самом воздухе, сдвиг в давлении каменных толщ, идущий сверху. И когда они, обернувшись, увидели знакомую фигуру, идущую по каменному мосту, даже старый, непробиваемый Громдир, не отрывавший взгляда от врага, на мгновение замер, опустив секиру. Это был их вождь, Брайд Каменное Сердце, но в его осанке, в самом его взгляде появилось нечто неуловимо иное, чуждое – безмерная уверенность и спокойная, всеобъемлющая мощь, подобная самой древней и великой горе.

Он сошёл к ним, и его первый приказ прозвучал не как привычная команда, а как констатация неотвратимого, заранее известного факта, звучащего на древнем языке камня и забытой магии.

– Возвращаемся. В Нар-Уздум-Арак.

Никаких объяснений. Никаких споров. Гномы, воспитанные на железной дисциплине и слепой вере в своего вождя, мгновенно, как один организм, пришли в движение. Щиты сомкнулись ещё плотнее, прикрывая организованный отход. Но троглодиты, почувствовав изменение, с новой, слепой яростью усилили свой натиск, волна за волной накатывая на стальную стену.

Тогда он, бывший Брайд, медленно повернулся к стене ущелья. Он не произнёс ни единого заклинания, не сделал ни одного жеста. Он просто посмотрел на неё своим новым, всевидящим взглядом. И камень ожил, повинуясь.

С оглушительным грохотом, заглушившим на мгновение даже вечный рёв водопада, огромная часть стены обрушилась вниз, похоронив под собой десятки бледных, шипящих тел и наглухо завалив главный проход, откуда вырывались бесконечные враги. Пыль поднялась густым столбом, и в наступившей внезапной, звенящей тишине был слышен лишь мерный, тяжёлый гномий шаг и прерывистый свист их уставшего дыхания.

Брайд и его гномы возвращались назад по знакомым, исхоженным тоннелям, но это не было отступлением из вражеского логова. Каждый их шаг по каменным галереям, высеченным поколениями их предков, отныне приобрёл новый, глубочайший, вселенский смысл. Их прежняя миссия, что вела их сюда, – отвоевать Кхазад-Гатол, вернуть древнюю крепость предков, – теперь казалась малой и частной, словно высечение отдельного рунического знака на фоне всей великой саги о мире.

Теперь они шли с иным, страшным знанием. Они несли в себе – или шли за тем, кто нёс в себе, – полное понимание угрозы, что простиралась далеко за пределы их родных подземных чертогов. Это была уже не война за отдельную твердыню, не спор за рудные жилы с гоблинами или троглодитами. Это была битва за саму душу мира, за само право жизни существовать под солнцем и звёздами, под толщей камня или в зелени лесов.

Их прежняя цель, выкованная в гневе и обиде, уступила место долгу, тяжесть которого не мог измерить ни один, даже самый мудрый гном. Они возвращались в Нар-Уздум-Арак не для того, чтобы зализывать раны и подсчитывать потери, а чтобы начать готовиться к войне, масштабов которой их народ не знал со времён легендарных, былинных битв эпохи самого становления мира. И во главе их шёл уже не просто вождь клана, а непостижимое существо, в чьих глазах горел холодный свет предначертанной судьбы, а в руках была сосредоточена власть, способная всколыхнуть сами основания гор. Их путь вглубь, в самое сердце тьмы, оказался лишь прологом, предисловием к главной книге. Истинный же путь – путь спасения всего сущего, – только начинался.

ГЛАВА 6: АЛЬ-МАРИОН. ВЫЖИВШИЕ

Их осталась горстка – жалкое подобие отряда. Восемь кентавров и горсть людей, уцелевших после налетов орков, двигались через степи, держа путь в сторону столицы империи. Не бежали – каждый шаг давался с трудом, как будто земля внезапно стала тягучей и вязкой. Двигались не строем, не отрядом. Это было беспорядочное, растрепанное скопление существ, связанных только общей болью и направлением. От каждого – и от кентавра, и от человека – исходила тихая, почти осязаемая аура страдания. Боль была ноющей, постоянной, въевшейся не только в мышцы, но и в саму душу. Она витала в воздухе вокруг них, смешиваясь с запахом немытых тел, старой крови и отчаяния. Они не были воинами в тот момент. Они были ходячими ранами, обтянутыми кожей и шерстью, живыми свидетельствами того, как война методично, без спешки, перемалывает в пыль даже самую крепкую плоть и самый несгибаемый дух. Степь, холодная и безразличная, принимала их в своё лоно, а ветер, свистящий в траве, казалось, шептал только одно слово: «Дальше». И они шли, потому что отступать было нельзя.

Врондар, старый воин, чья мудрость была высечена глубокими морщинами на его суровом лице, теперь опирался на своё копье, как на костыль. Древко, отполированное тысячами прикосновений в бою, теперь служило лишь одной цели – удержать его на ногах. Он уже не видел дороги, не видел горизонта. Весь его мир сжался до крошечного, мучительного пространства: до следующего шага. До невыносимой, ржавой тяжести, сковавшей каждое сухожилие и каждый сустав. Вся его воля, та самая, что когда-то направляла целые отряды в самую гущу сражения, теперь уходила на одно-единственное, простое и отчаянное действие – не рухнуть здесь, на этом проклятом всеми ветрами пятаке выжженной степи.